— Счастливого пути!
— И на том спасибо.
— Вот видишь, — говорил Турка Додону, показывая вслед переселенцам, — это, брат, не от сытой жизни. Голод и волка из лесу в деревню гонит. Белки — те тысячными стаями от голода бегут на восток, с голоду и человек озвереть может…
Терёша молча прислушивался к их разговору, думал о событиях, происшедших где-то в далёком Петрограде, думал о своём будущем, которое рисовалось ему весьма неясными очертаниями. И когда Алексей кончил говорить, Терёша вслух вспомнил стихи:
— Ты это из себя или из книги? — спросил Турка.
— Из книги Некрасова, — бойко ответил Терёша, — читал как-то и запомнил.
— Правильные слова. Одного царя стряхнули, другой, страшный, когтистый, к горлу тянется. Скорей бы кончилась война, хватит, настрадался народ. Что-то скажет новая власть? — И опять неопределённое: — Поживём — увидим…
XXIX
Шли дни за днями. Вместо царя в золочёную раму в волостном правлении был помешен портрет Керенского. При этом правителе существенных изменений не Произошло. Война продолжалась своим чередом. Во время весеннего сева мужики заговорили о прирезках земли, а им на это временная волостная власть ответила:
— Всё остаётся по-старому, надо ждать учредительного собрания; когда оно разрешит, тогда и, получите.
— Ну, что ж, подождём, триста лет ждали, авось недолго осталось ждать, — говорили мужики и, не дожидаясь «учредиловки», рубили удельный лес, а те, которые посмелее, запахивали монастырскую землю и присматривались к казённым сенокосным угодьям.
Хлеб дорожал и дорожал. Из города, с сухонских фабрик, с железнодорожных станций в деревни потянулись встревоженные голодом люди променивать на хлеб разные вещи.
Михайла Чеботарёв подсчитал излишки, выдал Додону за работу зерном и сказал:
— Хлеб — это, батенька, теперь золото, без него никуда не двинешься. Хочешь у меня работать — пожалуйста, но только на своих хлебах, а за работу получай «бумажками».
Додон согласился, но стал выпрашивать у хозяина приварок — капусту солёную, рыжики, редьку с квасом, картошку. Михайле было жаль расстаться с выгодным работником, он махнул рукой:
— Ладно, чорт с тобой, хлеб твой, остальной харч мой, только чтоб и работа была на совесть…
На дверь амбара Михайла повесил два добавочных замка с рукавицу каждый. Голод его не пугал. На хлеб за бесценок выменял новый тарантас, двухведёрный самовар, часы золотые, два массивных перстня: вернётся сын из солдатчины — то-то рад будет.
Терёше житьё у Михайлы становилось всё хуже и хуже. Кормить его стал хозяин с выдачи, впроголодь. Иногда он отправлял его в отдалённые деревни менять на хлеб детские башмачонки, парусиновые туфли, сшитые Додоном. Отправляя Терёшу, Михайла говорил:
— Обувайся потуже, одевайся похуже, броди дольше да неси больше. За башмачки, и туфельки фунтиков бы тридцать ржицы. А тебе есть захочется — зайди в любую избу, руку протяни да христа помяни — вот тебе и хлеба кус.
Иногда Терёша уходил далеко от Попихи, носил на руке скрипучую корзину и прикрывал в ней милостыни своим потрёпанным пиджаком. В это время ему очень не хотелось встретить кого-либо из знакомых. Он стеснялся быть нищим, хотя бы и временным. Однажды он сел отдохнуть на обсохшем пригорке возле дороги. Пахло прелой прошлогодней травой, солнышко пригревало тепло и ярко. С пригорка, на котором начинали зеленеть редкие осины, виднелся, изгиб Кубины, за изгибом — ровное плёсо, по нему медленно подавались плоты леса. Река делала ещё поворот и уходила из виду, прячась в пушистые берега, обрамлённые, как бархатом, хвойным лесом. Терёша сидел на пригорке и, обогреваемый солнцем, любовался на окружающую природу. С утра обойдя несколько маленьких деревушек, он очень устал. Съев кусок чёрствого хлеба с мякиной без соли, он потянулся к корзине за другим куском, порылся, выбрал милостыню покрупней. Спешить ему было некуда. С меной по наставлению Михайлы дело у него не клеилось. Идти к хозяину с пустыми руками — быть обруганным. Терёша разулся, повесил на куст отсыревшие портянки, сапоги положил под голову, а корзину с кусками и тремя парами дешёвой обуви поставил рядом с собой. Затем он лёг на спину, закрыл лицо фуражкой. Скоро он заснул и долго ли спал — этого Терёша осознать не мог. Проснулся, когда услышал над собой чей-то голос:
— Вставай, парняша, а то прохожие всё твоё добро-растащат.
Терёша открыл глаза. Перед ним на тропе стоял незнакомый бородатый мужчина с сумкой на боку, переполненной бумагами. Он, видать, далеко шёл, потому как голенища его сапог доверху покрыты болотной торфяной грязью, а болот поблизости не было. Чёрный чуб, похожий на воронье крыло, выбивался из-под его выцветшей шляпы и льнул к потному морщинистому лбу.