По соседству с Попихой в деревню Кокоурево вернулся со службы солдат-большевик Николай Фёдорович Серёгичев.
После трёх лет разлуки с женой и ребятишками, Николаю Фёдоровичу хватило бы у себя дома всякой работы. Но ему некогда было заниматься домашними делами.
За лето и осень семнадцатого года он, деревенский тихий мужик, так изменился, что не только никто из соседей, но даже сам себя он не узнавал. Опоясанный пулемётной лентой с патронами, с трёхлинейной русской винтовкой, ходил Серёгичев по деревням и где словом, где действием наводил порядки, вытекавшие, по его убеждённому мнению, из самой сущности новой, рабоче-крестьянской советской власти.
Земля лежала под снегом, а Николай Фёдорович со своей неразлучной винтовкой ходил из деревни в деревню, и всюду где добрым, ласковым словом, а где и путем, как он говорил, революционного закона убеждал мужиков и баб-вдов солдатских:
— Снег неглубок, бродить нетрудно. Давайте-ка делите землю под кол, по едокам, как вон в Попихе поделили…
Люди собирались, шумели и решали большинством бедняцких и середняцких голосов делить землю.
Кулаки и зажиточные мужики пробовали возражать. Но где там! Серёгичева не собьёшь.
— Да ты хоть бы до весны подождал.
— Да ты хоть бы озимовые-то посевы пока что не делил.
— Да кто ты такой сомуститель, ходишь смущаешь народ?..
Серёгичев не обращал внимания на враждебные разговоры.
Не было у него никаких мандатов, кроме членского большевистского билета да винтовки. И ещё он был вооружён ленинским словом, самолично выслушанным в Петрограде, и этого было вполне достаточно для того, чтобы иметь право начинать переворот жизни в деревнях.
Как-то в Устье-Кубинском, придя в магазин купчика Цукермана, Николай Фёдорович, опираясь на винтовку, насчитал тридцать пар валеной обуви, висевшей пара к паре под потолком на шесте; зашёл за прилавок к хозяину и, вырвав из конторской книги лист бумаги, ткнул рыжим от курева пальцем, сказал:
— Пиши: «обязуюсь сегодня же всё наличие валеной обуви раздать безвозмездно нуждающейся бедноте…». Пиши!
Хозяин оторопело пожимал плечами, поглядывал то на Серёгичева, то на покрывшееся изморозью дуло винтовки.
А через десять-пятнадцать минут Серёгичев собрал в селе тридцать полубосых женщин-беднячек, привёл к Цукерману и, сбрасывая с шеста валенки, приказал женщинам:
— Обувайтесь! Это ваше.
— Грабёж! — робко проговорил Цукерман и выронил недокуренную папиросу.
— Реквизиция награбленного! — поправил его Серёгичев и, улыбаясь, глядя на женщин, повторил: — Обувайтесь, я вам говорю, в новые валенки, это ваше!..
Женщины охотно повиновались.
А однажды от одного из усть-кубинских торгашей, некоего Бунтова, Николай Фёдорович во время спора услышал слова злобной клеветы по адресу Ленина.
Не стерпело у Серёгичева сердце. Сказал он тогда немного:
— Конечно, Владимир Ильич — это громадная скала! Утёс! Он не нуждается в защите от такой, как ты, Бунтов, гнусной козявки… Однако получай!.. — и прикладом винтовки наотмашь шарахнул в пухлый живот подлого клеветника.
Когда Бунтов отдышался, Серёгичев посоветовал ему:
— Можешь на меня жаловаться хоть папе римскому, только не забудь сказать те слова, за которые тебя, стерву, убить следовало бы, а я лишь тронул легонько…
Нередко Николай Фёдорович появлялся в те дни в соседней Попихе. В повадках, в складе характера у него с Алексеем Туркой много было общего. Тот, как только приходил к нему Серёгичев, бросал в угол сапожную работу и сразу оживал:
— Анюта, грей чай для дорогого гостя!.. Анюта, собирай соседей да не всех: Михайлу и Афонькина приёмыша не зови, не надо.
Миша Петух, Лариса Митина, братья Менуховы, Пименко, Федя Косарёв, Николай Бёрдов и все другие прочие приходили в Туркину прокопчённую древнюю с деревянным дымоходом избу. Подросли попихинские ребятишки и, подобно взрослым, рады были послушать разговор бывалого человека.
Туркин любимец — Терёша Чеботарёв теснился тут же в толпе ребятишек и с любопытством посматривал на Николая Фёдоровича, сидевшего за столом.
Расстегнув ворот гимнастёрки, Серёгичев пил чай с гороховыми лепёшками, успешно заменявшими сахар. Напившись, он выдвинулся из-за стола, смахнул вышитым полотенцем пот и, оглядев всех, сказал сочувственно:
— Исхудал за эти военные годы народишко, исхудал! Кожа да кости!.. — и добавил ободряюще: — Ничего, потерпите малость. Всё утрясётся, и такая жизнь будет, какая и не снилась. Конечно, я буржуев не имею в виду. А вот молодёжь, вроде этих ребят-подростков, она и до полного коммунизма доживёт… Будьте уверены. Дело в надёжных руках товарища Ленина и его партии большевиков…