Хлеб нашёлся. Три дня Михайла и Приёмыш по два раза с возами ездили в село. Ссыпали зерно на продпункт, в бывший никуличевский лабаз. Обозлённый Михайла не находил себе покоя. По ночам он не спал, бредил, ругался. За три дня до приезда Турки он решил расстаться с Терёшей.
— Легко сказать, а моему карману каково? — рассуждал Михайла. — Сто пятьдесят пудов! За этот хлеб сколько можно бы всякого добра выменять… А что будет, если и дальше так пойдёт? Мало им хлеба покажется — за имущество возьмутся, за коров, за кожи. Нет, спасибо. Додон сам ушёл воевать за эту самую власть. Посмотрим, что она ему даст. Уходи-ка и ты, Терёша, куда знаешь, чтоб и духу твоего не было около меня. Помощничек, нечего сказать, вместе с Туркой за горло готов взять. Кого? Родного дядю, опекуна…
Терёша молча собрался и ушёл. Поселился у Алексея Турки. Попрежнему продолжал работать, но уже не на опекуна, в котором ему не было теперь никакой нужды, а себе на пропитание. Кое-кто приносил чинить обувь, Алексей охотно уступал ему часть работы. А когда за верстаком делать было нечего, оба уходили на гумно молотить снопы. По вечерам Турка с удивительной страстью и неожиданной охотой брался за букварь, запоминал буквы и скоро с помощью Терёши научился читать заголовки в газетах. Во все комбеды газеты высылались бесплатно. В Попиху ежедневно поступали «Беднота», «Деревенская коммуна», «Красная газета» и «Петроградская правда». Иногда приносили бандероли брошюр и свёртки всевозможных плакатов. Туркина изба превратилась в читальню. Прокопчённые бревенчатые стены были сплошь заклеены красочными плакатами. Рядом с тёмными ликами икон, стоявших на божнице, Алексей, несмотря на возражения своей Анюты, приклеил тестом плакат с изображением тучного попа, сидящего за самоваром. Сгорбленный нуждой старичок и старушка в лаптях подают попу приношение — курочку и яйца. Над попом слова: «Все люди братья, — люблю с них брать я». По другую сторону божницы — «хлебный паук, кулак-мироед» сидит вразвалку на куче мешков. От кулака во все стороны тянется паутина. Внизу надпись: «Мне какое дело до голодных». Дальше вплотную плакат к плакату — призывные, агитационные: «Вперёд на защиту Урала!», «Грудью на защиту Петрограда!» и на фоне фабричных труб — боец весь в красном, показывающий пальцем на зрителя: «Ты записался добровольцем?». Этот плакат Терёшу наводил на мысль о том, что не пора ли и ему оставить Попиху и итти в военкомат, проситься в Красную Армию. Он чувствовал себя достаточно окрепшим и при случае мог похвастаться, что стрелял из Енькиной винтовки. Алексей одобрял Терёшины намерения, но уговаривал его подождать до весны. К весне Турка обещал по-настоящему осилить грамоту, уверял себя и Терёшу, что станет читать не по складам, а «вразбег», по-печатному и по-письменному.
Убоги и скудны были познания у Алексея Турки. Но, где умом, где чутьём, он понимал народную правду и правоту. Каждый раз, как только получал повестку на волостное собрание, Алексей брал с собою Терёшу. Оба шли в село и там с большим вниманием слушали приезжих агитаторов. Вникали в дела советской власти, чтобы потом у себя в Попихе проводить её линию. На своем незаметном посту Турка, как и тысячи других председателей комбедов, выполнял всё то, что требовалось для укрепления пролетарской диктатуры. Вместе с Терёшей он выявлял излишки хлеба у кулаков; помогал устанавливать продразвёрстку; собирал для красных обозов фураж. Скоро он и Терёша поступили в сапожную артель, в которую объединилось полтысячи кустарей из разных деревень. Члены артели, каждый у себя на дому, ремонтировали обувь для бойцов Северного фронта.
Неграмотное взрослое население своей деревушки Турка уговорил ходить по вечерам в школу учиться.
XXXV
Неожиданно большим несчастьем навалилась на Попиху эпидемия тифа-сыпняка. Невидимкою гуляла болезнь по деревне, валила с ног и старого и малого. Первым слёг Афонька Пронин, за ним оба брата Менуховы. Заболели ребята Серёжка и Костька, прихватила болезнь и Турку с Анютой. Терёша не без опаски ночевал у них, спал, не раздеваясь, а утром снимал с себя одежонку и весь от головы до пят смазывал себя дёгтем и натирался чесноком. Делал он так по совету Клавди.
Свезли на погост Афоню Пронина. Пять дней ещё Алексей Турка держался на ногах, потом не устоял, свалился.
Недолго пришлось Терёше ухаживать за ним. Чуя приближение смерти, Алексей ему наказывал:
— Умру я. Ноги не носят, и в глазах туман… Умру я, — повторил он слабым голосом, — а ты, Терёша, не обмани меня, иди добровольцем… Бумаги комбедовские отнеси в совет, там сохранней им. Гроб мне сколотите и Анюте, если умрёт. Доски есть на вышке… Гвоздей придётся из крыши надёргать… Вернёшься когда со службы, поставь мне на могилу столбик с надписью: «Жил-был первый попихинский комбед по прозвищу Турка, не дожил до мировой революции столько-то и скончался по причине тифа».