— Ужели умрут? — снова вслух с жалостью подумал Терёша о своих друзьях-товарищах Серёжке и Костьке.
И пока шёл от больничного барака до военкомата, думал о них и вспоминал своё детство, проведённое в Попихе.
«Жаль, если они умрут, жить да жить надо! Ребята хорошие, а жизнь впереди будет в наших руках…», — думал Терёша, рисуя в своём воображении будущее.
Вспоминая прошлое, он, — так и казалось ему, — видел перед собой весёлых, кучерявых, немножко озорных и всегда добродушных, приветливых Менуховых ребят. Дружил он с обоими; оба были для него дороги и хороши, как лучшие спутники пережитого. И кто знает, были бы они сейчас здоровы, наверно, сговорились бы вместе с ним пойти добровольцами в Красную Армию. А их добрая, заботливая мать — Анна Менухова ни единым словом не поперечила бы этому, да и отец тоже…
В военкомат Терёша пришёл довольно мрачный. Комиссар, высокий, с рыжими усами, в кожаной тужурке, сказал ему:
— Запись добровольцев в Красную Армию будет вечером, после митинга. — И, посмотрев на него испытующе, спросил: — А голову зачем повесил? Робеешь? Тогда жди призыва.
Терёша вспыхнул и бойко ответил комиссару:
— Я не робею. А скучный от того, что сейчас был у больничного барака; наши деревенские ребята умирают. Утром Турку, нашего комбеда, хоронил, тут быть весёлым не с чего. Это у меня пройдёт…
Вечером состоялся митинг. В бывшем волостном правлении собралось много молодёжи. Представитель уездного комитета два часа говорил о том, что такое Российский Коммунистический Союз Молодёжи. Другой, в военном обмундировании, рассказывал о положении на фронтах.
— Товарищи! Советская власть просуществует три недели, может, месяц… — сказал оратор и потянулся к графину с водой. На лицах собравшихся недоумение. Оратор залпом выпил стакан воды и продолжал: — Может, месяц… Так говорили и ещё говорят паразиты буржуи и их лакеи — меньшевики и эсеры. Не верьте, товарищи, заклятым врагам народа. Да, советская республика окружена со всех сторон интервентами и белогадами, но она расправится с ними. Мы надеемся на свои силы, мы надеемся на силы международною пролетариата, который поможет нам вытряхнуть непрошенных гостей. На Северном фронте наши красные войска задержали продвижение англичан и ведут наступление. Но мы, большевики, не благодушные, не влюблённые в себя обыватели, мы знаем, что шапками интервентов и белогвардейцев не закидать. Врагам нашим крепко помогает мировая буржуазия, в надо нам, трудящимся, напрячь все силы. Товарищи! Крепите ряды Красной Армии, идите добровольцами на фронт. На Плесецкую, на Двину, на Онегу, на Пинегу. Идите — там горячая работа!..
После митинга, затянувшегося до поздней ночи, проводилась запись в добровольческий отряд. Крепкий, широкий в плечах, с обветренным лицом, выглядевший намного старше своих шестнадцати лет, Терёша Чеботарёв, по его желанию, был записан добровольцем в армию.
На следующий день он уже был готов к отправке в уездный город Кадников. В волостном военкомате собралось человек тридцать молодых, безусых ребят из разных деревень и с усть-кубинских заводов. Добровольцы были в возрасте от семнадцати лет и старше. Моложе Терёши среди них не было. Это обстоятельство его беспокоило: как бы не отчислили! В ожидании отправки он задумчиво сидел в стороне ото всех, слушал весёлый, возбуждённый говор ребят и пожелания провожавших их родственников. К одному из ребят сокрушённо приставала старушка-мать:
— Куда ты, мой рожёный, собрался, на кого ты меня спокинул? На кого я теперь дома полюбуюсь?..
А «рожёный» тихонько улыбался в ответ матери, и, несмело растягивая тальянку-черепанку, вполголоса тянул:
Терёша смотрел на этого весёлого парня, на его плачущую мать и горестно подумал о себе, что нет у него родных и близких людей, кто бы мог провожать, кто бы мог напутствовать добрым словом в дальнюю дорогу, уводящую его из серенькой приземистой Попихи, быть может, навсегда. И тут, предаваясь размышлениям, он вспомнил своё детство, которое было безотрадно, не манило его назад и не вызывало сожаления о невозвратном прошлом. Потом он вспомнил Менуховых ребят и решил написать им прощальное письмо. Развязав холщовый мешок, порылся в кем, достал лист шершавой бумаги — остатки от комбедовской «канцелярии» — и написал торопливым почерком: