— Ох и горазд ты байки травить, дедуль. Больше тридцати лет, получается, прошло с того момента, и никак уже не проверить, — я улыбался во весь рот, но от спокойного повествования деда меня прямо-таки мороз продрал. Я на психолога учусь, нам лекции читали преподы по методикам определения врет ли тебе человек или нет. По всем признакам дед не врал, либо… Либо делал это крайне умело.
— Ну, хочешь, байкой считай, — дед спрятал в рюкзак опустевший термос. — Только теперь ты правила знаешь. Пойдем работать, а то ещё час, и припечёт.
Не знаю, то ли подействовал на меня рассказ моего пожилого родственника, то ли передышка и распитие бодрящего чая придали мне сил, но работал я до самой жары не хуже деда, оставляя позади себя длинные ряды свежескошенного травостоя. И ещё я готов поклясться, что когда мы уходили с поля, самым уголком зрения на дальнем конце нашей делянки я приметил лёгкую чёрную дымку. Она закрутилась в замысловатую спираль, задрожала и растворилась в полуденном дневном мареве. Деду я про это ничего не сказал.
Домой мы вернулись к десяти утра, где нас сразу усадила за стол моя любимая бабуля. Перекусив тончайшими вкусными блинами с земляничным вареньем, я отправился досыпать положенное время, поскольку подняться в такую рань для меня было равносильно подвигу. Но перед этим бабушка поинтересовалась, с чего это я так бледен и кормят ли меня вообще в городе мать с отцом. На что я отшутился и сказал, что румянец в лице потерял от того, что дед меня пугал местной байкой — сеновиком.
Я ожидал, что добрейшая и всегда позитивная баба Таня посмеётся вместе со мной над дедовой сказкой, но она лишь нахмурилась и, плеснув мне компота в кружку, выдала что-то вроде «слушай, что дед говорит» и ушла управляться по хозяйству во двор. Так я и отправился досыпать со смешанным чувством своей правоты в нереальности деревенских баек и весьма впечатляющим образом описанной мне нечисти.
— Сговорились они всё-таки меня разыграть, — растянувшись на удобной кровати, решил я, закрывая глаза и впадая в дрёму.
Проспал я почти до самого вечера, поскольку предыдущая неделя выдалась нелегкой, а приятный, свежий деревенский воздух совсем расслабил меня. Где-то под окном лениво брехал Тузик, скорее для проформы, чем ввиду опёршегося на забор и болтающего с дедом соседа. Через открытую форточку до меня доносились фразы собеседников.
— Слыхал, Ерёмку утащил, поганец? Да Манькиного же, из Масловки. На заречное поле приехал с Петровичем на тракторе собирать сено. Ну Петрович пока сгребал, тот всё пивко потягивал да посмеивался, мол, плевал я на работу, моё дело привезти-отвезти, как договаривались. Короче, справились кое-как, сено отвёз и на станцию поехал. Но не прибыл туда. Трактор нашли к ночи, а водителя — нет. Ищут третий день. Вчерась даже вызвали водолазов, те шарили в пруду. Нету. Манька истерит, на мужиков с кулаками бросается, требует признаться, у кого из дружков супруг запил. А все только руками разводят. Дай закурить, — раздавался сиплый голос соседа, бывшего зоотехника Николая Александровича.
— Держи, закуривай, — послышался голос деда. — И что думаешь, найдут?
— Найти, наверное, найдут, но живым вряд ли, — мрачный голос соседа прервался покашливанием. — Нашу же малахольную Варвару с того лета так и не нашли.
— Так она с головой совсем не дружила, из дому и просто могла уйти куда глаза глядят, — возразил ему дед. — А вообще ты прав, людей за последние годы сколько окрест пропало. Сеновик-то трупы в конце концов в кучки травы обращает, только шмотьё с обувью и остаётся, а соки все из костей и плоти вытягивает.
— Ага, ага. Поди знай сколько он угробил, а уж в девяностых там было вообще чёрт ногу сломит, кого нечисть адская прибрала, а кого людская. Эх, молодежь бы ещё нас слушала, а то ж в свои сморфоны уткнутся и живут там.
Услышав последнюю фразу соседа, я, не выдержав, хрюкнул от давящего меня смеха. Теперь мне уж точно стало очевидно, что дед с бабулей решили меня разыграть и так расстарались, что даже соседа подключили к своей афере. Потому как сетования на «сморфоны» и «молодёжь» я уже слышал от них неоднократно. И разговаривали нарочито громко под моим окном, чтобы я точно услышал. Ну ничего, старички, выведу я всю вашу пенсионную актёрскую группу на чистую воду, не посрамлю «молодёжь», так сказать.