Мы идем с ним по сырым полям, шагаем через осушительные канавы, полные мутной воды. Льет мелкий дождик. Каждая травинка омыта водой, и все вокруг выглядит на диво свежим и чистым.
Иван Федосеевич рассказывает, что в религиозные праздники он дома не сидит. В деревне пьют, могут прийти гости, пристанут: выпьем, мол. Отказаться же нельзя — обидятся. И вот он уходит в поля. Все колхозные земли обойдет за день: думает, планирует… Он очень любит., говорит он, ходить пешком, особенно по полям.
О своей семье — о жене и старшем, женатом сыне — он говорит, что они собственники. Из-за этого он и — не живет с женой: она считала, что раз она жена председателя колхоза, то и работать в колхозе не обязана, и всеми выгодами должна пользоваться… А вот меньшая дочь у него, как он говорит, выродок в семье — очень она к общественной собственности привержена, из нее человек будет. С удивительной силой он вдруг произносит: «Ненавижу я эту частную собственность!» И при этом с какой-то застенчивой нежностью принимается говорить о Нагульнове.
По раскисшей дороге молодой колхозник везет в телеге лук. Он сидит, свесив ноги, спиной к нам, не считает нужным повернуться и поздороваться с председателем колхоза. Иван Федосеевич окликает его, не здороваясь спрашивает что-то о луке, тот хмуро отвечает. Потом парень трогает с места, и мы тоже идем дальше.
Иван Федосеевич объясняет мне, что это старший сын.
А вот еще одна встреча с Иваном Федосеевичем, в том же 1953 году, но только летом, кажется в двадцатых числах августа.
Мы шагаем среди дремучего, в человеческий рост, кустарника. Из-под сапог с чавканьем выступает болотная вода. Потрескивая, расступается сплошная стена ветвей, с которых сыплются на нас первые сухие листья и перезрелые ягоды малины. Сорвавшиеся паутинки липнут к нашим потным лицам. Невыносимо трудно все время видеть перед собой эти качающиеся ветви, и только при взгляде вверх, на спокойное и просторное небо, глаза отдыхают. Иван Федосеевич с неожиданным озорством, с какой-то ребячливостью, удивительной в пожилом человеке, говорит, что если он сейчас оставит меня здесь одного, то мне нипочем отсюда не выбраться. Вот тут-то я и понял, откуда пошло поверье, будто на заросшем кустами болоте «водит».
Потом мы вышли из кустарника и зашагали вдоль обширного поля, где посеяны на силос подсолнух с овсом и горошком. В поле этом — гектаров пятьдесят, не меньше. Иван Федосеевич рассказывает, что еще прошлой весной здесь было такое же, в диких кустах, болото, стояла вода, но летом это болото распахали. Нынешней весной по распаханному кустарнику прошли дисковой бороной, А двадцатого июня «посеяли подсолнух, горошек и овес, и вот сейчас, во второй половине августа, все это уже можно убирать и силосовать.
Шагаем дальше, скошенным лугом, на котором, словно избы в большом селе, рядами стоят стога сена. Оказывается, здесь тоже было болото. Его вспахали в пятидесятом году. Два года здесь рос овес — год на зеленый корм, год на зерно. Затем залужили клевером и „тимошкой“. И вот первое сено с молодого луга.
А за лугом — недавно распаханный кустарник: чернай земля, корни, ветви кустов… Все как бы сплошь застлано хворостом.
Иван Федосеевич объясняет, что такие заболоченные кустарники пропадали зря. Если и срубить их, корову не выгонишь — косоруб, корова накалывает копыта. Земля же здесь хорошая. Он ворошит ветви, кострами лежащие на земле) и показывает мне: черная смородина, малина, шиповник, ольха… При этом он рассуждает: „Где растет малина и ольха, там земля плодородная. Ольха — азотособиратель: из воздуха в землю откладывает азот… Крапива с малиной на плохой земле не растут!“ И такая вот добрая земля, говорит он, оставалась неудобью. Но он придумал вот так распахивать кустарник, и это болото тоже станет культурным лугом. Будущей весной он засеет его овсом и травами, а к пятьдесят пятому году здесь будет такой же точно луг, как и тот, мимо которого мы только что прошли и где стоят душистые на солнце стога.
Так, разговаривая, мы входим в каменистое поле, — камня очень много, как на севере. Иван Федосеевич, оживляясь, сообщает еще об одной своей придумке. Он говорит, что камень этот, когда вывозят в поля удобрения, забирают обратным рейсом. Получается тройная выгода: очищаются поля, транспорт не делает холостых ездок, камень идет на фундамент для всякого рода хозяйственных построек. Мысль этого человека постоянно работает в таком вот направлении, и есть в этой работе расчетливой мысли нечто артистическое.