– А что же не стали лётчиком?
– Медицина. Медицина, – горестно посетовал он.
– Медицина забраковала, – сожалением в голосе сказал Эраст.
Он подтвердил кивком головы.
– Хоть пассажиром, но ощущаешь нагрузку, доходящую до пяти гай, при выполнении фигур пилотажа. На маленькой знаменитой «Цессне» я летал чуть не по всей Европе. После взлёта я брал управление, то есть мне давали управление, и я как полноценный пилот уже набирал высоту, следил за местностью, выбирал курс. Я же в дом пионеров в кружок ходил, это в детстве. Мы там макеты и летальные… эти делали, … на корде запускали. Я несколько раз победителем был. Выучился на инженера по авиации. Но это не моё. Участвовать в строительстве – не моё… Ульяновск, конечно, хороший город. Но сейчас, когда там всё разрушено, и от авиазавода одна территория… Меня это больше всего угнетало. И я ушёл в музыку. Благо с детства отец видел во мне музыканта, а мать серьёзного человека. Хотя часто бывает наоборот. … Вот мой приятель, профессиональный лётчик, во время полёта вёл переговоры с диспетчерами, а я управлял. Так вот я и летаю, не могу официально, приходиться тайно. А в музыканты пошёл по необходимости хоть какую-то профессию иметь. Говорят, я не плохой музыкант, но вот я на высоте и мне хочется играть.
Сумбурно пересказывал свою жизнь участник сейшна.
На вершине возвышения, с которого открывался весь вид на мар, когда-то стояла княжеская усадьба князей Дубровских. Потом за долгие годы последние десятилетия её растащили, и осталось открытое пространство, внизу которого и выделили небольшой, неудобный из-за подъёма, участок. От княжеской усадьбы остались только надворные постройки, которые долго использовали по прямому назначению: организовали вначале комбед, а затем и совхоз. Но в самой княжеской усадьбе никто не селился и никто не устраивал в своё время правление, клуб или зернохранилище. Поэтому от усадьбы ничего не осталось, не считая остатков каменного фундамента. Перед рабочим селением – отделение местного колхоза, а его центральная усадьба находилась в семи километрах от этой местности. С течением времени оттуда молодое население перебиралось в центральное отделение, где была школа, участковая больница, почта и сельский совет. Поэтому на то время в селении осталось, в основном, только старшее поколение. А когда-то оно было самостоятельным хозяйством, пока ни пришла эпоха укрупнения хозяйств.
Бабка-соседка уже не могла гулять по состоянию здоровья, поэтому она не ходила далее своего дома, объясняя Силе топографию местности на пальцах. Что же касается его, то самым большим удовольствием для него было забраться подальше в лес или на пруд и предаваться на какой-нибудь светлой тёплой поляне сладостным мечтам. Или выбраться на берег пруда после того, как, извалявшись в горячем береговом песке и окунувшись в тёплые прозрачные воды, он брал нотную бумагу и записывал свои размышления. Все его мечты были одного рода, какая-то необъяснимая сладострастная мечта захлёстывала душу, и рисовалась картина и звуки, где неизменным героем был мужчина-дирижёр, которым он чувствовал себя. Его пробуждающаяся чувствительность разливалась по жилам, как какой-то скрытый огонь, застилая глаза легчайшей музыкальной завесой. Сила садился или прислонялся к дереву, ему хотелось чего-то необъяснимого, что возбуждение причиняло и удовлетворяло, и он писал нотными знаками звучание концерта.
По мере приезда и прихода музыкантов, Сила организовывал либо баньку, либо просто ванну. Но, когда говорил о баньке, мало кто отказывался от деревенской. Он договорился с некоторыми мужичками – хозяевами и они решили воспользоваться по такому случаю. Правда, он должен сам в некоторые бани натаскать воды и дров приготовить. Всё село теперь следило за ним.
– В моей памяти хранится картинка, – стал рассказывать Владимир, пианист если не с мировым, то уж с европейским именем точно, – как сельчане выгоняли коров или пастухи собирали бурёнок в стадо. Откуда у меня запомнилась эта картинка, я не знаю, только, помнится, было хорошо от свежего запаха животных. В селе были сплошь одни родственники: дядки и тётки. И никакого понятия о музыке. Так вот, было хорошо от свежей, утренней прохлады и вида, от мычания коров, свиста кнута пастуха и от его окриков на животинку. … Помню, как лучи Солнца окрашивали своим теплом траву. Лежа на траве, наблюдаешь, как перед твоими глазами проходит большой мир маленьких тварей, в тени между стебельками разнотравья шествуют по своим тропам муравьи и стрекочут кузнечики, порхают над ними бабочки на не паханой луговине, которую оставляют для выпаса рогатки и овец, где вдруг вырастёт колос ячменя. И смотришь, раскрывается его колос, иногда видно, как сыпется из него зёрнышко.