— Да? Это звучит так, что вообще ничего не будет. А мне хочется просто обнять тебя, убедиться, что ты живая женщина, а не видение из сна.
— Все так говорят…
— Кто — все?
— Мужчины, вот кто. Не строй из себя наивного ребенка, Оуэн… Слушай меня внимательно. Во вторник в десять утра придет няня, а у меня в Хартфорде сеанс у психоаналитика. Я хочу пройтись по магазинам, заглянуть в «Вудсворт», в «Атенеум». Сумеешь на несколько часов сбежать от своего Эда? Сошлись на то, что у тебя визит к стоматологу. Сделаем вылазку на природу, я знаю одно хорошее место. Буду ждать тебя у нового пассажа. Ты знаешь мою машину — темно-бордовый «мерседес». Если у тебя что-нибудь не получится, сообщи мне в понедельник. Если трубку возьмет кто-то, кроме меня, скажи, что нашел очки у себя дома.
— Как спокойно ты все распланировала! — вырвалось у него.
Фэй рассмеялась.
— Оуэн, пора быть практичным. Жизнь — это не сон, где бродишь вслепую.
Фэй в свое время была учительницей. Ему нравился ее наставительный тон.
Хорошее место, о каком говорила Фэй, был небольшой заповедник площадью восемь акров, на Уайтфилд-Рок. Знаменитый евангелист, согласно местному преданию, читал здесь некогда свои проповеди. Затем на основе топографических съемок установили, что Уайтфилд проповедовал не здесь, а по другую сторону цепи холмов в двух-трех милях отсюда. Тропы заповедника были порядочно исхожены, в скалистых трещинках виднелись коробки из-под сигарет, палочки от мороженого, бумажные обертки. Оуэн и Фэй свернули с главной тропы и вышли к небольшой тенистой лужайке. Купы кустов и деревьев защищали здесь от сентябрьского ветерка и глаз случайных прохожих.
Для многих заповедник был святым местом, и толчеи в нем не случалось, а после Дня труда он вообще был пустынен.
Летом кто-то побывал в укромном уголке, куда они пришли: под одним из кустов поблескивала банка из-под пива.
Фэй захватила с собой одеяло и корзинку с закуской, но есть им не хотелось. Они даже не попробовали розового португальского портвейна в низкой бутылке с отвинчивающейся пробкой. Им было не до того. Они кинулись в объятия друг друга. Оуэн не мог поверить в чудо: другая женщина, не Филлис, целует его, воркуя, лижет ему ухо, не сопротивляется, когда он начал расстегивать ее кремовую шелковую блузку.
Для поездки в Хартфорд Фэй надела светло-зеленый костюм из твида и туфли-шпильки, которые сменила в машине на мягкие мокасины. Опершись на локоть, она повернулась к Оуэну спиной и втянула лопатки, чтобы он легче справился с застежкой на лифчике. На ее плечах лежал легкий загар. Он едва не вскрикнул от восторга, увидев ее груди, маленькие и упругие, не то что у Филлис. Теперь он может гладить их и целовать взасос.
Вокруг них зеленой стеной стояли деревья, верхушки гнулись под ветром, листья поворачивались серебристой изнанкой. На кленах и буках они уже желтели.
Когда Оуэн насытился ее грудью, Фэй приподняла таз.
— Сними юбку, — приказала она, — а то помнется.
Он начал стягивать с нее юбку, но бедра у Фэй были шире плеч, и у него ничего не получалось.
— Там же застежка сбоку, глупыш! — нетерпеливо подсказала она.
За юбкой пошли трусики, и он уловил тончайший запах гениталий. Оуэн вспомнил, как снимал трусики с Эльзы, только тогда была полнейшая темнота, а сейчас он сделал это среди бела дня.
Открытия следовали одно за другим, как подарки на дне рождения. Оуэн увидел, что растительный покров на лобке у Фэй не такой густой, как у Филлис.
Две волнообразные полоски рыжеватых волос стекались в ее венерину дельту. Ему хотелось заглянуть ей в лицо. Она, конечно, видит, как восторженно он взирает на ее женское лоно. Невозможно предугадать, сколько продлится их связь, но другого такого момента, как этот, когда все впервые, не будет. На ее лице с прикрытыми веками читалось предвкушение удовольствия. Казалось, будто она вместе с ним упивается зрелищем собственной промежности и влагалища, верхняя часть которого была различима сквозь редкий волосяной покров, упивается выражением лица возлюбленного, упивающегося ее наготой. Фэй гордилась своим обнаженным телом — только мокасины на ногах и заколки в волосах — и Оуэну понравилось ее наивное, бесхитростное бесстыдство.
Пока он судорожно прислушивался, не захрустела ли ветка под ногами непрошеного прохожего, Фэй, встав на колени, потянулась к молнии на его ширинке. Очнувшись, он расстегнул ремень и спустил брюки вместе с трусами.
Фэй дотронулась до его выросшего и вывалившегося отвердевшего члена.