Миле уже не смеется, а просто фыркает. Сипло, как простуженная лошадь, но фыркает. Видно, что она припрятала хороший козырь или, переоценив свои силы, надеется выиграть без козырей.
Мужики помыли у колодца руки (мыло и полотенце дала Страздене. Уму непостижимо!). Винце сейчас запрет дверь своей половины — до свидания, до завтра. Не успел. Миле подошла к Винце, взяла за пуговицу. Лицо — серьезнее не бывает.
— Зайди-ка я дом, Винцулис. Хочу тебе одну вещь сказать.
— Что? Все уже давно сказано, Миле.
— Зайди, раз прошу, дорогуша. Слушайся. Шапка с головы не упадет.
— Подожди, Лукас. Я сейчас.
Зашли. А через минуту дверь — трах-тарарах! Вылетел Винце, будто его из пушки выстрелили. Красный, как стручок перца. А вслед за ним — Страздене:
— Вон, проклятый каторжник, вор, распутник! Ишь, он девку жить приведет, блудник! С одной к алтарю ходил, с другой в кровать ляжет. Я, законная жена, заместо бревна лежать буду, а он с этой русской шлюхой ублюдков делать будет! Нет, найдется на свете справедливость! Поищу. А коли не найду, своим судом рассужу!
Мужики улепетывают со двора, подоткнув полы, подхлестываемые несмолкающим потоком брани, в который вливается и помойное ведро, запущенное им вслед со всем содержимым.
— Видишь, черт какой? — выдавил Винце, когда они очутились за линией огня.
— Да вот. Баба-то уж…
Винце вдруг расхохотался.
— Мириться хочет! Облапила, целоваться полезла. Я ее оттолкнул. Тогда она — на колени, руками за ляжки, уткнулась носом в ширинку. Считай, умягчает сердце с другого боку. Прости, говорит, что так получилось. Дура была… Нет уж, говорю. Надо было так разговаривать, когда я из лагеря воротился, не пришлось бы сейчас на коленках ползать. Не выдержали бабьи нервы… — Винце притих, заколебавшись, стоит ли договаривать, и наконец закончил: — По правде говоря, морду мне набила… Только будь добр, Наде ничего не говори. Знаешь, испугается, еще перебираться не захочет… А черт не такой страшный, как его малюют. Куда она там будет мстить, язык распускает, вот и все. Хотя… будет, всякое еще будет… Ну, мы уж с Надей выдержим, Лукас! — повеселев, неожиданно спросил: — А что бы ты, Лукас, коли бы твоя баба — бац! — на колени и… понимаешь?
Язык у Римши долго ворочается во рту, пока выталкивает слова, да и то такие, что понимай как хочешь:
— Да вот… сам я из дома ушел. Не выгоняла…
Из Паюосте, с торфяника, дружок дал знать: есть свободная комната, можно перебираться.
Гайгалас ходит из угла в угол, сквернословит. Справка у Мартинаса заказана, бригада передана, лепгиряйцы перехаяны по сто раз. Выходит, расплевался. Остается сложить вещи — а сколько этих вещей-то! — и прощай, Акмяне, тебя помяну. Но едва жена об этом обмолвится, тут же находится дело, не уладив которого нельзя и думать об отъезде.
Прежде всего — справку. В правление за справкой, а потом уж и укладываться будем.
— Когда на торфяник, ягодка сладкая? — Серебро зубов сверкает как ущербная луна, за ухом — карандаш. Так и чешется рука заехать по самодовольной роже этого бумагомараки.
— Твое какое дело, парфюмированная падаль. — Гайгалас отворачивается, смотрит на стену. А на стене в этом месте Доска почета. Толейкис обещал во дворе поставить — новую, большую, как в вешвильском городском саду, — да не успел. Передовики… Бируте Римшайте-Григане, Пауга, Магде Раудоникене, Шилейкина горбунья, Надя Лунова… Восемь рыл. А среди них и он, Клямас Гайгалас. Бригадир черномазых. Волосы спутались, как стебли вики, глаза с прищуром, губы не то плачут, не то смеются. А внизу большими буквами фамилия. Гайгалас. Клямас Гайгалас. Не какой-нибудь черномазый, шершень Каменных Ворот или еще как они там, а именно Клямас Гайгалас, бригадир майронисской бригады.
— Чего там загляделся, ягодка сладкая? Наверно, одна карточка приглянулась? — Вингела прыснул.
— А тебе-то она глаза колет? Знаю, что колет, гадюка. Подвешена перед носом, как образ святой. Не той веры, а хоть плачь, молиться надо.
— Скоро перестанем молиться.
Гайгалас рассмеялся и идет в дверь, совсем забыв, зачем пришел. Скоро перестанем… Ясное дело, как только уедет, сразу снимок выдернут и выбросят на помойку. Да еще посмеются: вечная память Гайгаласу, черномазому, этому беглецу.
Из сеней вернулся назад, приоткрыл дверь.
— Чтоб завтра стекло было снято — за карточкой приду! Слыхал, чернильная душонка?
— Так мы и побежим как на пожар, ягодка сладкая, и сделаем.