Через полчаса исполнители мистерии, с испестренными катившимися от волнения струйками пота лицами, сгрудились в уборной, заслонив рухнувшую на стул Тилтиню, и, не снимая грима и костюмов, ждали если не всех высоких гостей, то хоть директора с кем-нибудь из них. Но аплодисменты заглохли так быстро, что отвечавшим за занавес даже не пришлось еще раз поднять его — для парада исполнителей. А ведь они сыграли древнегреческую мистерию! Впервые в Гротенах, Латгале, во всей Латвии, а может быть, и во всем мире…
Принимать поздравления участникам всемирно-исторического спектакля так и не пришлось. Не было ни журналистов, ни фотографов, о которых так мечтали актрисы-девушки.
Увидев, что исполнители ролей все еще в костюмах, инспектор Биркхан завопил:
— Быстрей почиститься! Из-за вас духовой оркестр ждет в коридоре!
Танцы начались после того, как дворник обошел весь зал с горящей можжевеловой ветвью. Из буфета с большим трудом доставили на сцену капельмейстера оркестра пограничников, здоровенного, полнотелого дядю. И тогда румянолицый музыкант со светлым упавшим на лоб локоном встал со стула, подбоченился левой рукой, взмахнул правой, вскинул к губам тонкий серебристый корнет и сыграл «сбор». Затем девять труб принялись наяривать новейший боевик — так называемый шибер «Не плачь, мальчик, после первой любви!». Первые восемь тактов гости простояли в зале без дела, как ленивые зеваки на параде городских пожарных. Затем из больших дверей на танцевальную площадку вывели своих шикарно разодетых дам трое студентов-«летгалов», за ними следовали гости из Даугавпилса, офицеры и их партнерши: госпожа Антена, учительницы, наиболее миловидные городские чиновницы и Иоланта Герцбах из второго класса. Соблюдая дистанцию, в стороне от остальных пар, на середину зала торжественно выплыли уездный начальник с учительницей Несауле. На родственнице крупного государственного деятеля было темно-синее платье с высоким воротником из золотой парчи работы рижской модистки, так что Несауле выглядела гораздо элегантней, чем, скажем Аделе Креслыня, раззвонившая на весь городок, что явится на бал в копии туалета невесты принца Уэльского.
Шибер отшаркали только самые видные особы. Большинство гостей — городская молодежь, сынки и дочки богатых хозяев из окрестных волостей — то ли не умело, то ли не хотело шаркать ногами по-новому. Надо думать, скорее, не хотело. Этим и объяснялись и усмешки, и ухмылки, которыми зрители провожали танцующих новомодный первый танец шибер. Очевидно, были не в силах оценить это достижение европейской культуры. Явно без восторга на своих шаркающих офицеров поглядывали и айзсарги-латгальцы, и пограничники. Не тронулись с места рядовые гости и когда начался второй танец: вальс-бостон. Только после того как музыканты заиграли спокойную, всем знакомую мелодию, глупые слова к которой ребята напевали на гуляньях на открытом воздухе: «Месяц за хлевом светит вдали, прижмись покрепче к моей груди», — зал оживился по-настоящему.
«Закружило ветром листья и цветы», — пришло Айне Лиепе на ум сравнение. Может, потому, что сверху, со сцены, где она притаилась за полотнами декораций, пестрая толпа танцующих вместе с украшениями потолка и стен казалась уж очень красочной.
После спектакля она задержалась в гардеробной — ведь ей был доверен весь реквизит. Когда она в какой то мере со всем этим управилась, Аннина соседка по парте, маленькая Вилцане, шепнула ей, что обер-лейтенант Бергтал стоит в коридоре перед дверью и не сводит с нее глаз. Айна хотела проскочить с другой стороны через зал. Внизу, среди учеников, Шпиону до нее не добраться, но на той стороне было совсем мало танцующих; у сцены, перед оркестром, стоял, раскорячась, инспектор Биркхан, и Айна отказалась от этого плана. Учительница гимназии не девчонка, которая может пренебречь правилами хорошего тона.
— Учительница, дорога свободна… — Когда толчея танцующих пар в зале сгустилась, к Айне, запыхавшись, подбежала Анна Упениек в черном платье с белым воротничком-стоечкой, которое ей дала на этот вечер Лиепа. От девушки едва уловимо повеяло резедовым мылом и горелым можжевельником.