— Себе оставь! — брезгливо отстранилась Анна, — Самому больше сгодится.
— Нет так нет… — Казимир сжал конфету в кулаке. — Все сердишься. Святой Донат мне свидетель: у меня по отношению к тебе ни капельки зла. Только думал, что надо бы мне с Упениеками поближе сдружиться, вот и все. Считал: пособишь кому, так и тебе пособят. Каждый из нас о будущем думать должен. Вот хоть теперь, когда на хутора выселять будут, всякое стрястись может. Скажем, не захочет барышня в деревне жить, Петерис останется в Риге и старый Гаспар землю продавать вздумает. А та почти рядом с нашей. В Пушканах, видишь, порешили, что на старом месте только Вуцин, Гайгалниек да я, Сперкай, останутся.
— Так твой брат Юрис получит надел где-то на отшибе?
— Чего Юрис… — Казимир приосанился, вытянулся как свеча. — Юрису в Пушканах почти ничего не принадлежит. Там все мое. Он у меня деньги на хозяйство брал, и налоги я платил. У меня документ есть. Пускай Юрис работает, пока мы с Ядвигой на заработки ходим, а потом мы с ней в Пушканах такой фольварк отгрохаем, все курземские богатеи облизываться будут. У жены сводный брат в латгальских христианских адвокатах, уже давно подбивает меня сделать все на манер балтийцев: справный хутор, батраков побольше… И так жить, чтоб душа радовалась.
«Смотри, негодяй какой! — Анна стиснула зубы. — Посмотри только, что задумал! Ну погоди у меня…» — Аня молчать не станет, хотя бы откроет глаза отцу да соседям.
А распалившийся Казимир продолжал рассуждать:
— Единство деревни, как болтают, какой от этого прок? Может, во времена дедов, когда кругом одни трясины были и черт-те что еще, вынуждены были друг за друга держаться. А теперь за что? За хутор, капитал, за важных родичей в уезде и выше, вон за что держись!
Подул ветер, и вместе с ним пала ночь. Казимир еще немного повосхищался домом, который построит там, где сейчас деревня Пушканы, но ветер швырял в лицо снег, и пришлось замолчать.
Анну разбудил глухой стук упавшей крышки сундука, даже изголовье кровати вздрогнуло. Она увидела ковылявшую мимо печи мать со сложенным льняным полотенцем на руке — гостям, сыну и дочери. Пускай и свои, но гости все же, а в доме Гаспара строго соблюдались старые обычаи: полотенце гостям всегда полагалось новое, из хранившихся в ларе или сундуке. Из-за печи, где находились плита и посуда, доносился плеск воды. Должно быть, брат мылся, и отец, видно, помогал ему. Сквозь плеск воды и грохот посуды слышалось сиплое «ну-ну» Гаспара. В комнате было приятно тепло. Мать, наверное, встала пораньше остальных и затопила печь. Даже здесь, в постели, чувствовался жар, хотя в праздники печь в Пушканах топили после завтрака. Заложив руки за голову, Анна опустилась на туго набитую подушку и старалась уловить истинный смысл отдельных слов, которыми обменивались невидимые ей отец, Петерис и мать. Наверно, опять заладили о том же, что вчера вечером? Сын, мол, перенял нравы безбожных балтийцев, не помнит родителей, которым, по божьему и людскому закону, обязан отдавать все, что добыл. В христианской семье только отец вправе распоряжаться общим достатком, выделять каждому, по своему усмотрению, его долю. Из-за этого вчера разгорелся жаркий спор. Но помешали соседи, зашедшие отведать праздничного пива. Может, только поначалу, но Анне кажется, что за несколько месяцев, которые ее здесь не было, многое изменилось. Деревня Пушканы, правда, еще находится на старом месте, и в домах ее живут те же люди. Сразу за изгородью двор Тонслава, за ним — Антона Гайгалниека, на берегу болота — хибара Русинихи. Как и раньше, появление гостя или чужого — событие для всех Пушканов. Анну тоже встречали почти всей деревней. Помогли донести поклажу, проводили в дом; не переставая, без конца расспрашивали. И все же она почувствовала, что Пушканы уже не те. Соседи стали недоверчивыми, в каждом слове ищут подвох и уж очень сплетничают. После приезда Анна за несколько часов наслушалась в отцовском доме немало неприязненного как со стороны одного соседа к другому, так и среди родственников. Даже сосед Упениеков, солидный Тонслав, все норовил подковырнуть. В самом деле странно, как тут все повернулось. Еще весной, когда она слонялась вдоль берега болота, когда воевала со сватавшимся к ней Антоном, казалось, что зло не в самих пушкановцах, а от балтийцев, от их законов и произвола. И когда люди добивались земли, и когда шпики охотились за Викентием.
Вспомнив Викентия, Анна вмиг скинула одеяло и соскочила на потрескавшиеся, шероховатые выскобленные половицы.
Ну и дурная же она — полдня провалялась, забыла, что ей надо делать! Викентий наказал строго соблюдать конспирацию. А что, если войдет кто и начнет в ее вещах рыться? Еще вчера, только она приехала, ребята хотели посмотреть ее учебники. А стоит кому-нибудь заглянуть за обертку латинской грамматики! Могут спросить, почему так разбухла обложка…