Как Анна ни спешила, пока оделась, пока сбегала к печи, на которую мать по привычке повесила сушить ее чулки, за печью уже кончили прибираться и, скрипя половицами, вошли в комнату. Впереди Петерис, засунув большие пальцы в карманы штанов, сзади, пошаркивая и уставясь исподлобья в сыновью спину, — отец. Подошли к столу под изображениями святых, убранных высохшими осенними цветами, оглянулись на плиту, у которой хлопотала мать, и, как по уговору, уселись каждый на свое место — Петерис, развязно привалясь к стене, выставив вперед сапоги в сверкающих галошах, отец, как и полагается под взором богородицы, спрятав свою веревочную обувку под скамью. Какое-то время оба молча смотрели, как Анна складывает на подоконнике между горшками с миртами тетради и остальные школьные принадлежности. Но когда та взяла завернутую в коричневую бумагу книгу и направилась к двери, Гаспар, заскрипев чеботами, вытащил из-под скамьи ноги и подозвал ее.
— Казимир Сперкай в дороге о разделе и наследстве говорил?
— Говорил, а как же.
— И что?
— Так он мне и скажет правду! Уверял, что Петерису надо его долю выплатить. Денег под вексель сулил.
— Под вексель? Стало быть, у него деньги водятся?
— Он-то деньги найдет, тут и удивляться нечего! — засмеялся Петерис. — Ради денег самому черту душу продать готов. Брат депутата Варны ему в подметки не годится!
— Коли у него деньги, — отец всем телом подался вперед, — так, может, и впрямь с векселем попробовать. Все же не балтиец, из своих, деревенских.
— Ему сам черт не брат, — язвительно бросил Петерис.
— А чего тебе это, отец, так вдруг деньги понадобились? — не поняла Анна. — Петерис, что, и в самом деле в городе жениться вздумал?
— И ты языком трепать пошла? — рассердился брат. — Тоже мне сваха выискалась!
— Ну будет вам! — одернул отец и тут же объяснил: — До Сретения господня пушкановцы должны выложить землемерам сто шестнадцать тысяч.
— Как? — чуть не вскрикнула Анна от удивления. — Сто шестнадцать тысяч землемерам?
— А ты сколько думала? — насмешливо взглянул отец на дочку. — Тысячу или две, что ли? Мы еще дешево отделались, а сколько старовцам платить? Сто пятьдесят тысяч. А бруверовцам? Сто семьдесят. Зато им пообещали быстрей бумаги на руки выдать. Нам, к счастью, дешевле обошлось, зато потом лиха хватим. Перейдешь на этот болотный луг или затон, одну дернину поднять в копеечку влетит.
— Так и незачем на эти хутора селиться! — вспылила она.
— Вот только тебя еще не спросили, деточка! Спасибо тебе на добром совете. — Петерис шумно встал, подошел к полузамерзшему окну и согнулся, словно хотел кого-то боднуть, уставясь через незамерзший край окна на улицу.
— Что поделаешь, — вздохнул Гаспар. — Такое время, такие законы. Против закона не пойдешь! Учишься в школе, уму-разуму набираешься. Скажи, разве можно против закона пойти?
— Против закона уж никак нельзя. — Мать подошла к столу с караваем хлеба и ложками. — И ксендз учит — властям повиноваться надо. И еще он говорит: все мы богато жить хотим, а богато только на хуторах жить можно, как в Видземе и Курземе…
— Неправда это, — хотела возразить Анна.
— В газетах недавно было, что сопротивляться разделу на хутора — большевики придумали, — бросил Петерис. — Деревня — это коммуна, а в коммуне человеку в люди не выбиться. — И, увидев что-то на улице, дыхнул на стекло. — Спрукст поехал на санях с бубенцами. С ксендзом, должно быть. Заболел кто в деревне?
— Старая Спрукстиха. Вот уже вторую неделю по нужде не выходит. Уже кончается, видать. — Гаспариха тоже поспешила к окну. — Сбегать надо, помолиться за упокой ее души.
Разговора о разделе на хутора так и не закончили. Анна охотно продолжила бы его, но, видно, отец к этому не был расположен. Должно быть, еще все до конца не продумал и помалкивал. Гаспар был по натуре истинным крестьянином, осторожным и осмотрительным. Чтобы расшевелить его, надо было гораздо больше знать о том, что творится сейчас в деревне, чем знала она.
Стукнула наружная дверь, ручку, видно, дернула непривычная рука, и порог переступил Антон Гайгалниек во всем своем айзсаргском великолепии. В высокой шапке с кокардой, мшисто-зеленом френче с сияющими, казалось, только что начищенными мелом дубовыми листьями в петлицах. Только без оружия. Несмотря на внушительный вид, пушкановский бахвал казался не столь надменным, как раньше. Может быть, потому, что форменная шапка закрывала обычно напомаженные разными снадобьями волосы, а от холода женишок как-то скорчился.