— Отец, в школе многие не учат молитв и всяких притч.
— Так поэтому надо бога и церковь поносить? — глухо произнес Гаспар, понурив голову.
— Не так это было! — вспыхнула она. — Я только сказала, что церковное учение несовместимо с тем, чему учат на других уроках.
— На других уроках? — Отец поднял на нее свои серо-голубые грустные глаза. — Разве на других уроках не тому же учат?
— Ясное дело, не тому. На уроке истории хотя бы. О возникновении мира…
— Так ксендз говорит, ты одна… Не надо было так, прямо в глаза. Ксендз страшно осерчал. А он ведь и в волостном правлении тоже состоит. В бумаге отказать может.
— В какой бумаге? — не поняла она.
— В бумаге о бедности. — Согнувшись словно под тяжелой ношей, Гаспар прошел по комнате, порылся лучинкой в плите и, достав тлеющий уголок, сунул в чубук трубки, затем уселся на лежанку, пристально уставился на дочь и вздохнул: — Боюсь, что ты всем нам сильно напортила…
Только теперь она узнала, как трудно отцу наскрести денег на плату за обучение и интернат на второе полугодие. У Петериса тоже ничего нет, хочет предпринять что-то, никаких заработков за это время у пушкановцев не было, а раздел на хутора стоит огромных денег. Гаспар хотел справить бумагу о бедности. Волостной писарь обещал за прошлогоднюю овцу написать ее, если совет не против будет.
— Видишь, как вышло-то, — закончил Гаспар. — Ксендз такое долго помнить будет. Остается на шабров да на добрых людей надеяться, хоть сейчас все больше жалкие душонки попадаются.
Анна убедилась, как все теперь осложнилось. Но отец был добр. Даже очень добр. Ни одного резкого слова, а раньше из-за любого пустяка колотил, мял бока.
— Не горюй пока! — по-своему истолковав молчание дочери, Упениек робко коснулся Анниного плеча. — Из школы я тебя забирать не стану. Пересуды людей еще можно терпеть. Немало мы уже перетерпели, человек, видать, на то и рожден, чтоб терпеть, но хочется, чтоб и бедняк поумнел. Только… — У отца едва заметно дрогнул голос. — С плохими людьми, дочка, не водись! Обещаешь мне это, да?
— Да, отец. Я с плохими не вожусь и водиться не буду! — искренно ответила она.
— Вот и хорошо, пускай так и будет. — Гаспар протяжно запыхал трубкой. — Ты тоже выйди, — обернулся он к дочери уже от двери. — Погуляй, с соседями потолкуй! А то подумают еще, что зазналась ты.
Анна решила прогуляться сверху — с Дабранов. Но до самой окраины деревни — до распятия, где на козырьке и столбах развевались на ветру повешенные осенью гирлянды цветов и мяты, успевшие уже расплестись, она не дошла. Полная разруха. Проезжая дорога в начале деревни завалена неокоренными бревнами с розовато-белыми потертостями на тонких концах — в Пушканах посейчас возят деревья без маленьких салазок, привязывая комель к большим саням. Наваленные на оградку Дабранов зеленые стволы надломили ее: бревна закатились в огородец, опрокинули и раздробили заборные колья, точно конопляные стебли. Непривычная картина на прибранной обычно улице Пушканов. От удивления Анна остановилась. Постояла, прошлась назад и вдруг увидела то, чего, приехав вечером, в темноте, и недавно, когда в сарайчик бегала, не заметила: груды срубленных недавно бревен громоздились и против дворов Гайгалниека и Сперкая. Несколько домов и пристроек облупились, у одного с углов содраны доски, у другого — часть навеса, заборы обвалились. Даже те, что против соседних огородов. Казалось, через Пушканы прошла толпа буянов, размахивавших направо и налево слегами.
Первые приметы раздела деревни…
Пропало желание ходить по деревне, смотреть на калитки, заглядывать в окна с цветами на подоконниках, как она охотно делала это в детстве. Сегодня проведать мать Викентия нельзя. Так что же? Может, зайти к Тонславам, к Монике? Почему бы и нет? Моника несчастна, когда-то они были подружками. К тому же Петерис как-то загадочно говорил о ней.
Моника была в комнате одна. Сидела за прялкой и сучила нить из ворсистой шерсти. Когда Анна вошла, девушка резко остановила прялку, кинула пряжу на шпулечный колпак и бросилась навстречу. Печальные глаза расширились и заблестели, точно сливы с росистым налетом. Видно, она истомилась в деревенском одиночестве и обрадовалась человеку из другой, чужой жизни.