— Вышел. Уже час назад, должно быть. Видно, с больной пошел проститься, к Тонславам.
— Нет, в ту сторону он не проходил, в окно увидела бы, стало быть, в другую сторону подался. На мызу, может. Послушай! — Она вскочила и увлекла за собой Анну. — Пошли на мызу Пильницкого! Так просто, посмотрим. Туда немало наших пошло. Может, тебе это понравится.
«Петериса повидать захотела, — подумала Анна. — Понимаю я, понимаю». Ну и пусть! А сама посмотрит, как с привезенным гостинцем быть, с листовками Викентия. Может, встретит на мызе бывших школьных товарищей из русской деревни?
На мызе Пильницкого Анна по-настоящему была лишь один-единственный раз: в год Советской власти, когда старый Русин и брат Ядвиги Андрис вместе с бывшими батраками имения взялись устраивать трудовую коммуну. Тогда учитель Малкалн одним весенним утром повел пушкановских детей через внушавшие ранее страх обычно запертые, а теперь распахнутые настежь ворота, по вымощенной камнями дороге с могучими, напоминавшими суровых лесников ясенями по обочинам аллеи, к самому дому сбежавшего пана, к так называемой усадьбе — к белому каменному зданию со многими кирпичными хозяйственными постройками. Над крыльцом усадьбы вздымались четыре белых каменных столба, подпиравших треугольный козырек. Малкалн встал на каменную ступеньку крыльца и размашистым жестом обвел двор:
— Все, что вы сейчас тут видите, принадлежит коммуне. Безземельным и бедным крестьянам. Здесь будет господствовать свободный труд. В хлевах будут стоять коровы трудового народа, в конюшнях — лошади, в клетях — будет храниться наш хлеб, в комнатах жилого дома и в этом роскошном здании, в котором раньше праздно жили угнетатели наших отцов и дедов, будет дом батрацких детей. Но, чтобы вы знали, как жили притеснители наши и наших отцов, осмотрим комнаты помещика Пильницкого.
Комнат было десять или двенадцать. Анна, идя туда и обратно, сбилась со счету. Господские помещения были светлые, с высокими потолками, в зеркалах и картинах, и смущало множество всевозможных кресел, позолоченных стульев с причудливо изогнутыми ножками. В комнатах царил хаос, особенно там, где ютились курземские беженцы в ожидании, когда красные стрелки наконец прогонят ко всем чертям кулацкие роты и немецкие полчища. Кое-что из вещей было сломано и небрежно брошено. И несмотря на это, у пушкановцев от этой невиданной красоты перехватило дыхание. Неизгладимое впечатление произвела на Анну полукруглая комната хозяйки, которая почему-то называлась «будуаром»: вся розовая с золотом, с полунагими розовыми ангелочками на потолке и над кроватью, и гостиная — самая просторная из всех комнат. Весь потолок зала был усыпан звездами, пол оказался гладким, как лед после первого мороза, а вдоль стен — множество светильников. Отовсюду смотрели золотистые девы в венках, с канделябрами в руках. Под потолком — три огромные люстры. После осмотра школьники зал убрали и почистили. «Навели пролетарский порядок», — как пояснил Малкалн. Когда вечером зажгли добытые где-то огарки свечей и помещение залил теплый, золотистый блеск, Анне показалось, что она очутилась в самом средоточии красоты. Потом Малкалн еще раза три водил туда учеников на толоки: убирать фруктовый сад, чистить клеть и склад, где было много всяких машин и карет, полоть грядки сахарной свеклы (коммуна взялась выращивать свеклу, из которой варили сахар). И каждый раз она старалась заглянуть в окно панского зала и никак не могла налюбоваться им. Теперь, оказывается, мыза досталась родственнику гротенского социал-демократа Дабара.
«Собрание, наверно, состоится в зале Пильницкого… — подумала Анна, — Хотелось посмотреть, на прежнем ли еще месте красивые светильники». Но в господский дом она не попала. Только они прошли через чугунные ворота и аллею, как Моника свернула на твердо утоптанную дорожку к батрацкой — к бывшей сыроварне. Четырехугольники окон светились желтоватым отблеском, обе створки дверей распахнуты настежь, у входа вертелась девчонка в светлой косынке и непромокаемых сапогах, двое взлохмаченных парней, должно быть, приглашали ее на собрание, а она, то ли скромничая, то ли заигрывая, упрямилась. Когда Анна с Моникой вступили в сени, один из парней направил их:
— Прямо идите! Сейчас перекур. Потом скажет речь товарищ из центра.
Сыроварня мало чем отличалась от крестьянской избы — надо быть осторожным, чтобы не стукнуться головой о потолочные матицы. Обстановка бедная. Несколько дощатых скамей разной длины, перед ними — столик и три деревенских стула. Стены голые, словно выметенные. Только напротив дверей бумажный плакат со многими следами сгибов: вскинутая рука с вытянутым указательным пальцем и кирпично-красными буквами над ней: «Сердце и ум рабочих — социал-демократ». В помещении находилось несколько десятков парней и девчат, шесть тетушек постарше и Антон Гайгалниек в полной форме. Большинство парней Анна знала. Иные были из Старой, иные — из деревни Скружмани, человек пять рабочих с известкового завода (их можно было узнать по сдвинутым на затылок фуражкам с надломленным козырьком). Из пушкановцев здесь оказались Габриела Дабран, Изидор Спруд и старая Спрудиха.