— Нет, — отрубила Анна, уже направляясь к хлеву.
В самый полдень в Пушканы из местечка вернулся Гайгалниек, с ним полицейский Глемитис и какой-то чужой штатский в узкополой шляпе, с черными суконными наушниками. Приезжих встретили зеймульшские ребята, мать Гайгалниека — полоумная Салимона — и Казимир Сперкай. Какое-то время они все вместе живо что-то обсуждали, затем вошли в избу Гайгалниека, а оттуда вскоре гурьбой направились к Упениекам. У незнакомца черных мешочков на ушах уже не было.
— Что же это? — удивился Гаспар.
У Анны упало сердце. Выследили? Казе проболталась? Или кто из русских ребят? Ночью на одного из них, кажется на Мишу, на дворе Спрукста наткнулся какой-то пьяный гость с поминок.
— Мы должны обыскать ваш дом, — повелительно сказал штатский.
— Факт! — Гайкалниек протиснулся с ружьем вперед. — Это государственная полиция. Бунтовщиков ищем.
— Каких еще бунтовщиков? — выпрямился Гаспар. — Что я, простой крестьянин, сделал господам из полиции?
— Это покажет обыск, — проворчал полицейский Глемитис. В дороге он, видно, сильно продрог: чихал, прикладывал руку к носу. — С чего начнем?
— Ну с избы. — Гайгалниек уже сунулся к сундуку Гаспарихи.
— В сарай! — распорядился штатский и бросил Казимиру: — Где это?
«Так вот как! Ну что ж, ищите ветра в поле!» — Поймав пытливый взгляд Петериса, Анна, подбадривая, подмигнула ему.
Обыск затянулся. Не найдя ничего в сарайчике, пошли искать в хлеву, затем в клети и вернулись в избу. Перетряхнули котомки Анны и Петериса, перерыли все в сундуках, кровати, в запечье. Хоть и накануне праздников подмели и вымыли все углы вокруг них, подняли пыль, как в риге. Полицейские злились, в том числе и на Петериса, отпускавшего язвительные замечания:
— Под поленом поискали бы… под цветочными горшками! В соломе поройтесь, с другой стороны тоже!
— Чего это они так разошлись? — наконец заговорил и Гаспар, к которому постепенно вернулся дар речи. — Чего им надо?
— Еще спрашиваешь… — прошипел Юрис Сперкай, глядя на Казимира. — Эти живодеры только и умеют шнырять по чужим домам.
— Молчать! — приказал штатский Юрису. — Твой дом где? Пошли! Поговори у меня!
Когда они, погнав перед собой Юриса Сперкая, исчезли за поворотом улицы, Гаспар окончательно пришел в себя и стал помогать сыну и дочери наводить порядок после погрома. У перепуганной матери руки отнялись.
— Боюсь, дочка, что нам уже никакой бумаги для школы не дадут, — с горечью сказал отец. — Не знаю даже, как быть теперь.
— Только не надо вешать носа! — С силой захлопнул Петерис крышку сундука. — Не тужи, сестра! После Нового года сам в волость схожу. А теперь к Юрке Сперкаю пошли! Человеку, может, свидетель понадобится. Не приглядишь, эти молодчики такую свинью подложат…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
После недели, проведенной в Риге, Айна вернулась в Гротены полная сомнений. Было ясно, что она уже не сможет жить с тем настроением, с которым начала здесь самостоятельную трудовую жизнь шесть месяцев тому назад. Она уже не сможет отмахиваться от мучительных «почему» и «отчего», как раньше: «А мне какое дело, я в политику не мешаюсь». Это она поняла в ночь, когда вместе с остальными пассажирами своим дыханием подогревала нетопленый вагон поезда, шедшего на Индру.
В Трепе, на совершенно незнакомой станции, перрон которой освещался лишь фонариком дежурного, ей долго пришлось объясняться с кассиром, пока тот согласился сделать на билете отметку о перерыве поездки. По незнакомой лесной дороге она пустилась в нелегкий путь к находившейся в семи верстах усадьбе Бедраи, где работала и жила Мария Пурене. Из одних дружеских чувств Айна не побрела бы на ночь глядя по занесенной снегом дороге. Ее побудило к этому некое неодолимое внутреннее стремление. Прежде чем встретиться с мамой и братом, Айне надо было разобраться в самой себе, поговорить с человеком, которому она доверяла и который был способен понять ее. Во всяком случае, Айна понимала, что оставаться в неведении она больше не в состоянии, а встреча с Пурене может принести ей облегчение. В Гротенах она всегда чувствовала себя хорошо в Марииной комнате. Несмотря на все свои невзгоды, Пурене прислала Айне на праздники очень бодрое письмо. Так у кого же еще искать ей поддержки, как не у этого сильного человека.
Когда Айна, грязная, усталая, с промокшими ногами, попала в Бедраи, уже светало. Мария переодела ее, напоила малиновым чаем, уложила в постель. Айна сквозь дрему, правда, слышала и стук дверей, и голоса то глухие, то пронзительные, как у сорок. Разговор получился не таким, как ей хотелось бы: слишком часто к учительнице заходили за чем-то люди. Но из разговора с Марией Айна все-таки поняла, что охватившее ее беспокойство естественно и неизбежно. Ведь Мария и Антон Салениек пережили за это время еще большие потрясения.