Когда Анна думает о коллективе, у нее перед глазами возникает камера со строгим, самими арестантками заведенным распорядком: утренняя зарядка, уборка, педантичная чистота в грязном окружении, дележка продуктов, передач и одежды в зависимости от потребностей каждого, воспитательные беседы опытных товарищей с менее опытными, собрания коллектива и учеба, беспрерывная учеба. Стоит ей чуть прикрыть веки, как она видит своих подруг по камере, слышит перекличку всех камер мрачного корпуса на языке знаков Морзе. Анна видит, как девушки, женщины средних лет и старухи сидят посреди камеры за общим столом, над которым желтовато мерцает висящая на шнуре лампочка, как они читают: кто, уткнувшись в книгу близорукими глазами, кто, горбясь и закрывая ладонями уши; как они гордо выходят в мрачный коридор, чтобы отсидеть в карцере, как поют в Октябрьские праздники революционные песни, как молча лежат на голых нарах в дни голодовок…
Как вы там теперь, подруги многих лет страданий и закалки?
Анна Упениек скинула полосатую арестантскую одежду, ее шагов уже не считают вооруженные часовые, движения и речи не регулируют тюремные правила, распоряжения и инструкции — она свободна… За окном ветер раскачивает вершины серебролистых ив, в траве играет солнце, а в баньке тихо и сладко пахнет пропитанными сажей и земляной сыростью смолистыми бревнами…
Здесь тишина; за стеной, на дворе, на заброшенном болотном острове царит воскресное безмолвие, но Анна не чувствует себя одинокой. Ей кажется, что на нее обращено много сотен дружеских, улыбающихся глаз, которые ободряют ее: «За дело, товарищ Анна!»
Да, конечно, за дело! За дело, которое дает пропитание, одежду и кров над головой, и за великий труд человека, с треском рушащего опоры старого мира, которые надо сдвинуть без всякого рычага Архимеда.
Надо, прежде всего, установить связь с партией и продолжить учебу. Использовать все имеющиеся на воле возможности. Достать нужные книги. И не только себе, но и оставшимся в тюрьме подругам. Ведь ей наказывали присылать книги. Ольга изучает химию, Мира — иностранные языки, а всему коллективу нужна богатая глубокими мыслями беллетристика. Упит, Лайцен, советская литература. Главным образом книги русских авторов. Непременно надо достать «Дело Артамоновых» Горького. Она приглаживает волосы и, разгребая солому, спускается на пол, прохладный и сырой, как только что вспаханная земля. Смотрит в окошко из неодинаковых кусочков стекла, одевается, затем складывает одеяло, отряхивает простыню, сшитую, из экономии, пополам из льняной и грубой ткани, и, взяв в охапку постельное белье, распахивает скрипучую дверь баньки.
Самый полдень. Солнце совсем высоко, на дворе жарко, как в большой печи, из которой только что выгребли березовые угли. И дуновение иногда проникающего сюда южного ветра словно из печной топки обдает жаром лицо, голые руки и шею. Потрескавшаяся глиняная дорожка жжет ступни ног. Анна подбирает пальцы, изгибает их и старается найти хоть немного тени. Пойти, может быть, мимо клети? Мимо осинок, гибких рябин… И Анна направляется тропой, ведущей прямо через двор.
— Аня, Аннушка! — Почти у самых дверей в избу ее настигает голос матери.
— Да-а? — Она остановилась. Кто же там? Может, старая Тонславиха. Недавно мать жаловалась, что та все бегает сюда, дочку проведывать. Науськивать дочь на свекровь и свекра.
— Сюда поди! — В голосе матери засквозило нетерпение.
— Дай белье сложить…
Нет, женщину, что вертится перед клетью, между матерью и Моникой, Анна не знает. Та уже в летах, с упитанным, здоровым лицом. Сидит на высоком пральнище в широкой полосатой юбке, расправленной веером, бойкими темными глазами смотрит на дочку болотного Упениека.
— Подай руку хозяйке «Сперкаев», — велела мать. — И с барышней поздоровайся.
«С барышней? — Анна отдернула руку, которой едва коснулась кончиками пальцев гостьи. — Где же тут барышня?»