— Понравилось? — спросила Мелита, когда они в одиннадцать часов ночи остановились на углу Мариинской улицы.
— Понравилось. — Андрис крепко сжал маленькую, холодную руку. — Как может не понравиться, ведь они все такие же добрые… милые, как ты.
Мелита рассмеялась и, взяв его за руку, повлекла за собой, словно предложила еще немного проводить ее.
— Я… мне… — запинался он, чувствуя, что лоб покрылся у него испариной.
— Будь кавалером и не оставь меня одну на ночь глядя, — прижалась к нему Мелита.
То была несказанно чудесная прогулка. Они будто о чем-то говорили, но слова не касались сознания Андриса, как если бы он слышал их во сне. Он шел с Мелитой рука об руку. В каждом ее шаге, в каждом движении он ощущал близость.
В следующий свободный вечер он сам попросил Мелиту сводить его в гостеприимный домик на Дерптской улице.
На этот раз он познакомился там с разговорчивым юношей, который предложил новому товарищу участвовать в говорящем хоре. Неудобно, конечно, было выступать в говорящем хоре и оставаться «неорганизованным», и Андрис заполнил членскую анкету. Вскоре ему вручили напечатанный на красном картоне и снабженный печатью членский билет. Через некоторое время он стал пропагандистом трудовой молодежи. «Это хорошо для твоего же политического роста, станешь лучше понимать цель своей жизни — социализм», — объяснили ему. Следует признать, что такой ход дел казался Андрису вполне нормальным. Много лет он бился, размышляя о смысле и целях жизни. Лекции Миллера в Народном университете объясняли большую часть правды, но одновременно и будили тревогу. Поэтому пускай делают из него пропагандиста, это поможет ему ближе подойти к истине. И Андрис Пилан слушал директивы, поучения и наставления депутатов, членов разных комитетов, партийных товарищей. И перестал мучиться сомнениями насчет того, как скоро избирательные бюллетени под номером три обеспечат Латвии социализм. На массовых собраниях он усердно повторял слушателям то, чему учился у взрослых товарищей.
«Сердце и ум рабочего — социал-демократия!»
Этим лозунгом Андрис обычно кончал свои митинговые выступления. Почему? Этого он по-настоящему не знал и сам. Однажды так на большом собрании воскликнул депутат Вецкалн, и ему тогда громко зааплодировали. Андрису показалось, что из-за лозунга.
Скрипя полом ветхого вагона, в купе вернулся Праулинь и тяжело плюхнулся на скамью.
— Любуешься родной страной? А в тамбуре мне плакался в жилетку один саркандаугавец. Жаловался на жизнь в этой прекрасной стране. Нанялся на лето батраком к богатому мадонскому кулаку. Хозяин сам в Риге живет — заведует отделом в департаменте самоуправлений. Как нанимал, так молочные реки, кисельные берега обещал, но только парень к нему приехал, отнял паспорт и загнал на сеновал. Страшно измывался: днем на работу, ночью — в ночное. За все время дня отдохнуть не дал. Кормил пахтой, водянистой похлебкой да селедкой. Человек терпел, терпел — и объявил забастовку. А хозяин его за бунт в кутузку упрятал. Почти месяц просидел, в полиции его еще избили, а теперь возвращается домой без сантима в кармане.
— Да разве мы… да разве наши не могут ему помочь?
— Неорганизованный он… — проворчал Праулинь. — Я записал его адрес. Бесплатную юридическую консультацию ему дадут. Но это не все. Что касается дальнейшего, то… — Праулинь слегка чмокнул губами. — Этот департаментский заведующий отделом, хозяин того человека из группы демократического центра, с которой мы блокируемся на выборах в сейм. Понимаешь в чем дело?
— Да-а… — протянул Пилан и снова уставился на пейзаж за окном.
В Саласпилсе в вагон вошли рабочие, добывающие гипс. Загорелые, коричневые, как кирпич, потные; они разместились на свободных местах, громко и сердито разговаривали. Как можно было понять, им уже давно не платили за работу и теперь они направлялись в Ригу осаждать контору фирмы. Покажут господам где раки зимуют.
— Надо выяснить… — тихо сказал Праулинь и встал.
Чуть погодя в другом конце вагона закричали о социал-предателях, торгующих интересами рабочих, в соседнем купе кто-то пронзительно свистнул. Прибежал кондуктор, а Праулинь снова вернулся на свое место. У него был вконец растерянный вид. Едва сел, как взялся за папиросу, и только напоминание Андриса, что они едут в вагоне для некурящих, уберегло его от неприятного объяснения с кондуктором.