Как и следовало ожидать, первой Анну Упениек допросила Тилтиня. Старая Вонзович вызвала девушку из кухни еще раньше, чем школьницы успели расставить на плите котелки и жестяные мисочки с ужином, и, следуя за «беспутной» по пятам, отвела ее в комнату заведующей интернатом. Даже отворила дверь. Анна поздоровалась, но госпожа Тилтиня даже не удостоила ее ответом. Она стояла в глубине комнаты, спиной к окну и, стиснув тонкие губы, так язвительно смотрела на провинившуюся девушку, что та, будь у нее хоть чуточку не чиста совесть, тут же провалилась бы сквозь землю.
В комнате Тилтини Анна очутилась впервые. Раньше заведующая интернатом пробирала ее где угодно, но только не у себя дома, в то время как директор и остальные учителя охотно наставляли воспитанников в домашних условиях — на кухне, в столовой, в прихожей. С тех пор как Анна жила в школе, она еще не слышала, чтобы кто-нибудь переступил порог квартиры заведующей интернатом. О ее необычно замкнутом образе жизни ходили всякие слухи. Поговаривали, будто Тилтиня скрывает у себя какие-то реликвии, какой-то домашний алтарь, которые оберегает от завистливых глаз. Но сейчас Анна поняла, что Розга в свою комнату никого не пускала просто потому, что жила постыдно бедно для интеллигентной дамы. У одного окна большой комнаты — старомодный столик, на какие в бедных мещанских семьях обычно ставят цветочные вазы или корзинки для рукоделия, в углу — кухонный шкафчик и книжные полки — поставленные друг на друга ящики из-под американских консервов. За печкой — зеленая железная кровать, на которой облупилась краска. И еще три разных венских стула и коричневый, накрытый газетой сундук. На стенах ни украшений, ни фотографий. Несколько крючков и гвоздей говорили о том, что на них когда-то висели картины, зеркала, портреты, возможно, декоративные тарелки, но у Тилтини, как видно, заменить все это было нечем. Окна голые, как в сенях волостного правления; с наступлением сумерек их, должно быть, все-таки наполовину закрывали — в рамы были натыканы шпильки и швейные иголки, а с наличника углом свисал темный платок.
Выдержав длинную паузу, госпожа Тилтиня заговорила:
— Знаешь, почему я вызвала тебя?
— Не знаю, учительница. — Еще по дороге от церковной горки Анна решила держать себя достойно. Викентию и товарищам за нее краснеть не придется.
— Почему ты сбежала с исповеди?
— Не сбежала. Просто ушла.
— Как? — От неожиданности госпожа Тилтиня забыла о своей позе сурового судьи. — Ты ушла с исповеди? Умышленно?
— Да, учительница.
— Но ведь… ты католичка, посещаешь уроки закона божьего.
— Посещаю. Потому что родители не дали мне записки, что разрешают не посещать уроков ксендза. Это, как известно, предусмотрено законами латвийского государства. — Ей ведь как-то надо было вывернуться. Сказать прямо, что она не верит в бога, у нее не хватило мужества. Вспомнила, как Вонзович возмущалась отцом Шпиллер: подписал бумагу, в которой позволил дочке не посещать уроки закона божьего.
— Послушай, — Тилтиня приблизилась к Анне, — послушай, Упениек, ты ведь не хочешь сказать, что ты стала неверующей? Откуда у тебя эти причуды?
— Никакие это, учительница, не причуды. Это убеждение возникло у меня само, постепенно. На уроках географии, естествоведения и других, на которых объясняют происхождение вселенной и человека. Господин инспектор читал нам из одной книги, что египетские боги были с бычьими головами.
— И потому ты хочешь пренебречь таинствами церкви? — Заведующая интернатом подошла к Анне так близко, что обдала ее горячим, прерывистым дыханием. — Из-за какого-то земного бытописания хочешь осквернить имя божье? Девушка, ты понимаешь, что делаешь?
— Учительница, мы на уроках ведь проходим не какие-то земные бытописания. — Ухватилась она за необдуманно вырвавшиеся у Тилтини слова. — Бытописаниям этим обучают шесть дней в неделю.
— Упениек, — у руководительницы интерната задрожали губы, — я знаю, тебя подговорили. Так что признайся, кто смутил тебя. Ты лучше признайся!
«Теперь она пригрозит исключением», — подумала Анна, и словно услышала, как Тилтиня говорит об этом. Но отступать было некуда. Она ответила так же спокойно, как вначале: