— Не понимаю, о чем вы, учительница, говорите. Я сама пришла к выводу, что учение церкви несовместимо с тем, чему учат в школе.
— Ты лжешь, негодная девчонка! — у Тилтини покраснели уши и шея. — Лжешь! — затрясла она сухими кулачками. — Вон! Прочь с моих глаз!
— Вот теперь за тебя ксендз и инспектор возьмутся, и ты не так запоешь, — вещала Мария Геркане, когда Анна пересказала девчонкам свой бурный разговор.
Теперь ею интересовались все. Мальчики ходили взад и вперед по коридору в ожидании девочек с новостями.
— Посмотрим.
— Вытурят тебя как миленькую! — настаивала почему-то Мария. — Умница нашлась: из-за какой-то ерундовой исповеди такой тарарам поднять!
— Но ведь я права!
— Никто еще из правды шубу себе не сшил. Захотела, чтобы и большие школьные двери заперли? Чтоб нам даже на двор не попасть! — бросила она.
— Ей-богу, Аня, неумно это, — поддержала остальных обычно смелая Спарок. — Испугалась Ольшевского, пошла бы к другому исповеднику. Елена говорит, тебя непременно вытурят. Куда ты тогда денешься?
— Туда же, куда все, — попыталась она притвориться беспечной, но ей это не очень удалось.
Спарок только покачала головой:
— Ну и ветреная же ты.
На занятиях в классе Анне пришлось нелегко. На первом уроке учительница Лиепиня все язвила по поводу нового толкования законов Учредительного собрания — свободы совести и многого другого, не имеющего никакого отношения к латинскому языку. Надо было крепко держать себя в руках, чтобы никто не заметил, что она робеет. Ее ободряли лишь взгляды других членов ячейки. Больше всего Плакхина, который и сам вел себя молодцом. На него обрушилась куча неприятностей: отца вызвали в школу объясняться, инспектор и Креслыня при любом удобном случае измывались над ним, однако Гирш, наперекор злым языкам, ходил с высоко поднятой головой.
У ксендза Ольшевского по понедельникам уроков не было, и Анна надеялась, что объяснение произойдет в среду, когда у господина декана занятия во втором классе. Но ее вызвали в этот же день, после уроков. Сразу после звонка отворилась классная дверь, и не успел Штраух заключить алгебраическую формулу в последнюю скобку, как появилась застенчивая школьная канцеляристка.
— Упениек, в канцелярию!
— Все-таки! — Анна встала, глянула на математика, словно испрашивая его разрешения выйти, но, услышав покряхтывание Буйвида, сразу вышла вон.
В канцелярии уже ждали ксендз и директор. Очевидно, они о чем-то спорили. Когда Анна вошла, Ольшевский и Приеде, надутые, стояли друг против друга, директор держал в руке коричневато-серую газету латгальских социал-демократов.
— Это вовсе не пустяки! — сказал он громче обычного. — Я вам лишь прочитал… И Дабар уже дважды звонил.
Ксендз вскинул руки с растопыренными пальцами — его обычный проклинающий жест. Гладкое, упитанное лицо сморщилось, как иной раз на уроке, когда до него доносилось что-нибудь очень неприятное, но ксендз тут же повернулся к вошедшей Анне:
— Вот и Упениек! Скажи, почему ты ослушалась и не пошла на исповедь?
Она ответила ему так же, как госпоже Тилтине.
— Вот оно что! — Ксендз выпучил глаза. И задал вопрос, которого она никак не ожидала: — Тебя подучил кто-нибудь из социал-демократов?
— Я таких не знаю.
— Ах не знаешь?
— Не знаю, в самом деле не знаю.
— Так почему ты не исполнила свой католический долг? — завопил Ольшевский.
— Упениек! — Прогремев пододвинутым вперед стулом, господин Приеде спросил: — Ответь мне, ты неверующая, атеистка?
— Да, неверующая.
— Почему?
— Потому что религия и наука не совместимы. Я пришла к этому, изучая геологию, естествоведение, химию… Читала и космографию.
— Вот так! Зубрите всякие там «логии»! — Ксендз всплеснул сцепленными до того за спиной руками, но Приеде тут же перебил его:
— Значит, ты говоришь, что религия с наукой не совместимы? Ошибочное мнение! Религия науке не противоречит. А наука в свою очередь религию даже подтверждает. Ты сослалась на геологию и космографию. Так почему же теория Канта — Лапласа о первоначальном газообразном состоянии материи совпадает с учением Библии о сотворении мира? В Библии сказано: «Вначале была лишь газообразная масса!» В церковных писаниях не говорится, сколько времени продолжалось устройство мира, не описывается также, в каком виде это устройство или развитие протекало. Об этом говорит геология. Стало быть, религия трактует загадку возникновения, вопрос вечности, наука же — кратковременное развитие мира. Вот как! И поэтому у молодого человека, особенно у девушки, нет основания отказываться от соблюдения церковного ритуала.