Дома по вечерам Нина с Ричардом ужинали, потом курили турецкие сигареты, пахнущие лакрицей. Позже Ричард частенько уходил из дома, а Нина оставалась сидеть перед камином с книгой и пить крепкий, сладкий турецкий кофе или чай из серебряного самовара, который Чарльз откопал для нее в какой-то лавке древностей.
По утрам она обычно просыпалась намного раньше мужа и читала у окна, выходящего на пустой соседский сад. Сад содержался в чистоте и порядке, но Нина никогда никого там не видела — лишь однажды показался согбенный старичок и потыкал тростью землю вокруг грушевого дерева. Нина постучала в окно, но старик, видимо, не услышал.
— Ума не приложу, как тебе удается так мало спать, — зевал Ричард, выходя из гардеробной.
— Я никогда много не спала. Даже в детстве.
Конечно, это была сущая неправда. У них в семье даже шутили насчет того, что Нину не добудишься — Дарье приходилось обливать ее холодной водой. Но с тех пор как умерла мама, она и вправду спала очень плохо.
В оставленном отцу письме Нина говорила, что не может быть медсестрой, что она полюбила человека, благородного происхождения и во всех отношениях достойного, и что они собираются обвенчаться в Москве. Она выдумала Москву на тот случай, если отец вернется раньше времени и телеграфирует на границу, чтобы их задержали. Приехав в Брайтон, Нина написала снова, на сей раз правду. Ответа не было. Катя тоже написала отцу и также не получила ответа. Впрочем, вряд ли это ее расстроило — у нее, беременной в четвертый раз, были заботы поважнее. «Молю Бога, — писала она Нине, — чтобы ты не разделила мою долю. Я все время чувствую усталость, и акушерка говорит, что я изнурила себя, рожая одного ребенка за другим».
— Могла бы быть и поосторожней, — неожиданно нахмурился Ричард, когда Нина зачитала ему письмо за завтраком. — Пусть даже она и живет в католической стране. В наше время у большинства людей хватает благоразумия.
Нина удивлялась: при чем тут католическая вера? Ей вспомнилось, как кухарка говорила: «Католики и евреи — они хуже животных. Порядочной женщине надо держаться от них подальше».
Раз в месяц приходил кремовый пергаментный конверт от тети Лены. «Я слышала, — писала тетя своим круглым размашистым почерком, — что твой отец в добром здравии, а больница уже принимает пациентов, правда я уже никогда не увижу ее, потому что никогда больше не переступлю порог родного дома. Андрей винит меня в твоем побеге, а в своих собственных поступках не видит ничего дурного. Я с трепетом думаю о его будущем». Дарья покинула поместье в день возвращения отца. «Он сказал, что она должна была остановить тебя, и ударил ее по лицу так, что рассек ей губу и у нее стал шататься зуб. Когда Дарья приехала ко мне, я дала ей деньги и договорилась насчет места на подводе, чтобы она могла поехать к своему брату…»
Вскоре после Нового года Елена переслала Нине простенькое письмо, написанное со слов Дарьи ее племянником. Дарья сообщала, что прекрасно устроилась в доме брата и рада, что покинула имение Карсавиных. Она надеется, что Нина здорова. В конце письма Дарья поставила крест вместо подписи, и Нина провела по нему пальцами, кляня глупого племянника, не написавшего обратного адреса.
Нина отправила письмо мисс Бренчли в Персию, где та теперь служила, и гувернантка ответила, поздравляя ее с замужеством, которое, как она выразилась, было «необходимым шагом на пути к освобождению».
Иногда Нина подумывала о том, чтобы написать Лейле и, может быть, послать ей подарок. Но это было бы рискованно: у подруги могут возникнуть неприятности с отцом и госпожой Кульман. Поэтому Нина отказалась от своей затеи.
Главный офис фирмы, в которой служил Ричард, располагался в Брайтоне, но был и другой, поменьше — в Лондоне, рядом с доками, и Ричард два-три раза в неделю ездил в столицу. Иногда Нина встречала там его, и они вместе обедали или оставались в Лондоне на выходные, сняв номер в отеле, и ходили на новые спектакли. Нина любила выбираться в Лондон — они с Ричардом весело проводили время вдвоем. Они видели все последние пьесы, в том числе «Анну Каренину» с Лидией Яворска, но вскоре решили, что им более по душе всякие ревю вроде «Привет, танго!», которое они смотрели дважды в «Ипподроме».
На каминной полке в гостиной начали скапливаться карточки с золотой каемкой — приглашения на чаепития, воскресные обеды, званые ужины. Поначалу приглашения пугали Нину. Когда пришло самое первое, она даже расплакалась.
— Боже мой, Нина… — растерялся Ричард, держа в руке приглашение на чай от миссис Смит. — Это всего лишь чаепитие. В России ты бывала на таких много раз, и я не думаю, что здесь оно будет сильно отличаться.