На всякий случай я подергала оконную решетку, подумала над тем, как выберусь в город, если её всё-таки удастся выломать. Однако особенно не усердствовала: при мысли о том, что кто-то куда более храбрый и сильный, чем я, уже всё это делал и провалился, у меня опускались руки.
Душило чувство безнадежности, спазм сжимал горло, не давая глотать, слезы текли без остановки. Еще какое-то время я думала о сопротивлении, обыскивала комнату в поисках чего-нибудь, что могло мне дать шанс на спасенье. Потом сдалась.
Упала на кровать и разрыдалась.
***
Меня наряжали в красное.
Две пожилые женщины, строгие и торжественные, слой за слоем надевали на меня традиционные свадебные одежды. В Вельме такие разве что в музее можно увидеть. Как объяснил Ледо, наряд для Сарской невесты не менялся последнюю тысячу лет. Сначала шли шаровары, затем сорочка, потом две тонкие нижние юбки, поверх них свободное плотное платье с вышивкой и широкими, опускавшимися до колен рукавами. Всё красное.
Меня накрасили и причесали, вдели в уши тяжелые серьги, накрыли голову платком с шелковыми кисточками на концах.
- Посмотрите, какая вы стали красавица! – воскликнул Ледо, подводя меня к зеркалу. – Ну-ну, не будьте букой, - осторожно стер покатившуюся по моей щеке слезу. – Вы же не хотите испортить всем праздник.
Я глядела на свое отражение и надеялась, что эту одежду сшили для меня лично, а не снимали раз за разом с трупов предыдущих невест. Почему-то это было важно. Приглядевшись, я поняла, что вышитые на платье узоры, ранее принятые мной за бессмысленные закорючки, складывались в слова брачной клятвы. «Одетта Верден» - гласила надпись у меня на груди.
Я больше не пыталась объяснять, что меня подставили, что настоящая Одетта осталась в Вельме: всё равно бы никто не поверил. Единственное, чего мне теперь хотелось, - чтоб этот фарс поскорей закончился.
С высоты птичьего полета я, должно быть, смотрелась каплей крови на белых улицах города.
Меня несли в открытом паланкине. В этот раз одну – хранитель Мэйс шествовал впереди вместе с другими влиятельными членами Сабарета. Те, кто в их иерархии занимали места пониже, обступали меня сзади и с боков. Ледо шел рядом, то и дело бросая на меня внимательные взгляды: от успеха моей «свадьбы» зависела его карьера.
Солдаты во всё тех же парадных бежевых мундирах стояли по обеим сторонам нашего шествия, сдерживая толпу зевак, пришедших проводить меня в последний путь. Я смотрела на их лица, в глубине души надеясь, что хоть кто-нибудь меня пожалеет, хоть кто-нибудь придет мне на помощь. Всё тщетно.
У нас в Вельме, как и везде, почитают Щерба и Зарьяну. Однако наше отношение к богам хорошо выразил один отцовский коллега. «Отличные ребята, - сказал он. - Весь мир создали. Но за что я их особенно уважаю, так это за то, что они не пытаются заполнить собой наши головы».
В глазах обступавших меня людей горел фанатичный огонь. «Жизнь за Сар. Кровь за Сар» и никак иначе. В данном случае – мои. Соскочи я с паланкина и попробуй сбежать, меня бы немедленно схватили и вернули на место.
Вечерело, тени удлинялись. Заходящее солнце румянило подчеркнуто скромный фасад Знаменной палаты. Именно здесь предстояло окончиться моей жизни.
Как рассказывал Ледо, в этом старом здании хранились реликвии города: стяги прославившихся в бою полков, оружие и доспехи великих военачальников, творения гениальных мастеров и прочие осколки прошлого, сочтенные достойными памяти. Это был скорее склад, чем музей: случайных посетителей сюда не пускали.
Паланкин остановился у самого крыльца, опустился на землю. Двое незнакомых мне сабаретян подошли к массивным дверям Знаменной палаты, взялись за позеленевшие от времени бронзовые кольца, потянули их на себя. С натужным скрипом створки распахнулись, явив мрак безлюдного зала. Толпа, прежде тихо гомонившая, замолкла совсем. Все жадно смотрели на меня.
- Помните, что нужно делать, госпожа Одетта? – уголком рта шепнул мне Ледо.