— Нет! Никогда! — у Вики началась истерика, — за что мне это? За что мне это наказание, — кричала она. В следующий момент она ощутила что пол под ней заходил ходуном, ноги отяжелели. Изображение начало расплываться…
Вика упала на пол без чувств.
— Сестра! Нашатырь! — закричал врач…
…В потолок бил фонтан бешеной силы и потоком тело прижимало все сильнее и сильнее. Виктория громко кричала и пыталась как–то изменить свое положение относительно потолка, но тело ее не слушалось, голос тоже — вместо крика вырывались только пары горячего воздуха. Потоки воды постепенно замораживали ее тело и она ощущала как начинали обледеневать ее груди, постепенно становясь твердыми и недвижимыми… Вику снова мучил этот кошмар. В ее кошмаре она снова видела обрушивающееся здание… И эхо от грохота рассыпающихся конструкций отдавалось в ее ушах и поглощало ее. Сильный звук вибрировал и отражался от стен. Она могла видеть это много и много раз. Кошмар продолжал преследовать ее подобно проклятью, как будто Вика чем–то провинилась перед небесами в этой жизни. Небеса же продолжали смотреть на ее несчастье со снисходительным спокойствием, как будто все должно было произойти именно так, а не иначе…
Тем временем в магазине дяди Стасика Арнольд уже снял с себя Катю и благополучно вел с ней задушевную беседу на тему — куда могло деться завещание:
— Я думаю, — мечтательно сказала Катя, — что он мог купить водонепроницаемый пакет и запихать завещание в него, а пакет с завещанием спрятать, например в бачке унитаза.
— Ну это уж слишком! — ответил Арнольд, — согласись, что дядя Стасик человек эксцентричный, но не настолько. И потом у него не так много наследников.
— Что правда, то правда, — сказала секретарша, — ты кстати в курсе?
— О чем?
— О нашей бухгалтерше.
— В смысле? По моему она больше не совалась в приемную после того как увидела тебя на мне верхом, — рассмеялся Арнольд.
— В том то и дело, она не совалась потому что ее больше не видели в бухгалтерии.
— Как? — она уволилась?
— Нет — ее увезли на скорой с сердечным приступом! — весело сказала Катя.
— Не пережила бедняжка, — скорчился Арнольд, — давай пошлем ей цветы.
— Ага, каллы, а в них запихаем резиновый член, — продолжала глумиться секретарша.
— И вазелинчику, вазелинчику, — раздался голос в приемной.
Катя и Арнольд обернулись. В дверях стоял адвокат Булюкин. Немолодой господин с отменным чувством юмора:
— Чуть не уморили бухгалтершу и веселитесь? — сказал он.
— А то, — ответила Катя, — она не перенесла зрелища, когда Арнольд искал завещание у меня под юбкой.
— А оно ведь так и не нашлось, — сказал Арнольд.
— Я тоже безуспешно перерыл все свои папки, сейф…
— А в бачке сливном не искали, — сказала Катя и прыснула.
— Какая хорошая идея, ведь Стасик вполне мог запихать его туда. Хорошее место для хранения завещания…, — изрек Булюкин.
— У меня есть ключ от президентского сортира, — сказала Катя, — пойдем посмотрим?
Трое направились в клозет и вскрыли бачок. Разумеется там ничего не оказалось. Вернулись в приемную они раздосадованные:
— Да, мы плохо думали про дядю Стасика, — запихать завещание в сортир было бы чересчур, — сказал Арнольд.
— Разумеется чересчур, — раздался в приемной голос счастливого и помолодевшего дяди Стасика. Он стоял посреди помещения в спортивном костюме и излучал в разные стороны. Его желанию жить в этот момент можно было только позавидовать, настолько шикарно он смотрелся, — я его уничтожил.
— Что?!!! — хором сказали все трое. Причем скорее их шокировал не факт гибели несчастной бумажки. Они осознали что весь день гонялись за некой химерой. Причем у этих поисков были случайные жертвы.
— Ну… Я подумал что оно теперь не нужно, — ответил дядя Стасик.
— Как вы могли… Мы беспокоились, — сказал Арнольд, — перерыли весь офис.
— Ага, даже у Кати под юбкой посмотрели, — сообщил Булюкин.
— И что, там тоже ничего не оказалось? — восхитился дядя Стасик.
— Ну… Там вообще–то есть кое–что, — прикинулась дурочкой Катя.
Все расхохотались.
— Я хотел послать Галине цветы в больницу…
— Ах, да, правда, — защебетала Катя.
— Ее увезли с сердечным приступом, — сказал серьезно дядя Стасик.
Катя и Арнольд переглянулись:
— Можно это сделаем мы? Нам так жаль что с ней такое приключилось, — и посмотрели друг на друга как два заговорщика.
На том и порешили.
На следующее утро Елизавета приехала в школу в ужасном расположении духа. Ее бесило что Вика осталась ночевать в больнице. Ее сильно разозлило, что Александра не было ночью дома, а его мобильный телефон не отвечал. В общем — поводов злиться на весь мир у нее было более чем предостаточно. Двигаясь по коридору к кабинету, как на последний и решительный бой, она налетела на Изольду, которая скривилась в притворной улыбке и сказала:
— Как здоровье внука? Говорят он совсем плох?
— С ним Вика, — отрезала Елизавета, давая понять что разговор закончен. Но у Изольды были совсем другие планы по развитию событий:
— Я слышала ты даже в больницу к нему не съездила.
— Откуда ты все это знаешь? — набросилась на нее директриса, — тебе не кажется что это не твое дело.
— Да просто ты спишь и видишь, чтобы он умер — ведь тогда будет гораздо меньше доказательств твоей вины.
— Что ты вообще за человек, — начала Елизавета свою нотацию, — паразитируешь на чужом горе и еще получаешь от этого удовольствие.
— Я может и паразит, — закатила глаза Изольда, — но это горе Вики, я ей сочувствую. А все остальное — только вывеска, ширма. Ни ты, ни твой сынок особо не страдают по этому поводу.
— Кто тебе это сказал?
— У тебя все на лице написано, — парировала Изольда, — до больницы у нее сил доехать не было. Благо что она на той же ветке метро. А сынок твой — это вообще песня отдельная.
Елизавета застыла. Что ей известно про Александра?
— Твой дорогой Сашенька сегодня не ночевал дома. В курсе где он был?
— Он был дома, — закричала Елизавета, она была разъярена, — и хватит разводить поклеп на мою семью.
— Нет, моя подружка, его не было дома. Я своими глазами видела как в шесть утра он выходил из гей–клуба возле Мурманского вокзала в обществе очаровательного мальчика. Они сели в такси и уехали в неизвестном направлении.
— Что за бред? — Елизавета постаралась оттолкнуть от себя даже возможность что это правда.
— Ну… А ты спроси его сама. Мне очень повезло, что этим утром, мой муж фотографировал с балкона нашего дома утренний пейзаж. Я когда у него на компьютере все это узрело меня как током ударило. Какое разочарование! Сын супердиректрисы, правильной женщины, в обществе мальчика. Ты меня слышишь? Мальчика, — не мужчины — а именно мальчика…
— Что ты имеешь в виду, — процедила Елизавета.
— Я хочу сказать что этому мальчику на вид было лет четырнадцать–пятнадцать, не более. Так что пошарь ка в его тайной жизни. Может еще что раскопаешь… А я пока что приобщу это к своему досье…
С этими словами Изольда развернулась и ушла. Елизавета поднялась в кабинет и там дала волю своим чувствам. Она упала в кресло и горько разрыдалась. Ей не хотелось принимать эту правду, тем более, что теперь Изольда крепко держала ее в своих лапах. В кабинет вошла Марфа Игнатьевна:
— Добрый день… О господи, успокойтесь.
— Уйди пожалуйста, — сквозь слезы сказала Елизавета. Секретарша выскочила.
Через некоторое время проходя мимо канцелярии Изольда услышала разговор Марфы и Марины:
— Я думала она совсем сухарь, — говорила Марфа, — она даже когда внук в больнице оказался вела себя строго, будто ничего не случилось. Как я заблуждалась! Ты бы видела как она сегодня ревела в кабинете. Просто ужас! Мне ее так жалко.
Изольда подумала про себя: «Ничего, скоро этот цирк прекратится, ведь я знаю истинную причину того, что Елизавета так рыдала сегодня у себя в кабинете. Ей пофиг на внука. Ей противно осознавать что ее сын — педофил». И с переполнявшим ее чувством одержанной победы она удалилась.