Да. Так вот. Только главной причины Ирка не знает и понять никогда не поймёт. А то, что одно и то же время прошло с тех её криков про кралю, совпало так. Бывает в жизни: уж совпадёт, так совпадёт.
Нынешним вечером, сидя на табурете, том самом, что семь лет назад приволочил и у столика в углу поставил, Николай привычно затушил в банке окурок. Но в дом не пошёл. Миновал мигающие телевизором окна, взялся рукой за холодный барашек калиточной ручки. Вышел на безлюдную улицу, тёмную, с редкими фонарями, и ещё мелькали медленные фары на перекрёстке, где шоссе в сторону центра. И встал, сунув в карманы кулаки и задирая голову к тёмным на светлеющем ночной зарей небе веткам.
- Ну? - сказал шёпотом изрезанному чёрными шрамами стволу, путанице ветвей, устремленных вверх. - Стоишь? А вот недолго тебе уже. Завтра и всё.
У соседей через двор гремела посуда, и кто-то, надсаживаясь, празднично кричал, в ответ нестройно кричали гости, видимо, чокались и пили. Напротив мерно лаял пёс, волоча цепь по проволоке. А старый тополь стоял молча, огромный, все свои ветки уставив в небо, ни одной в сторону.
***
Когда в дом въехали, Николай, тогда ещё для всех Колька Саманкин, не сильно на тополь внимания и обратил. Ещё и потому, что не любил никогда такое вот - всё себе, ничего людям. Тени от тополя пшик, всё выперло вверх, только мусор оттуда и сыплется. Ветки сухие мелкие, по весне кучи серёжек, дождём их намочит, валяются, как незнамо что, чвякают под ногами. Да ещё кто мимо не пойдет с пацанов, так обязательно ножичком примерится. Кора светлая, все шрамы видны, и вырезанные слова с каждым годом не зарастали, а наоборот, корявились, становясь больше. И листья. Как задует ветрище, гремят, как жестяные. Кто бы поверил, что так греметь может дерево. А уж если летят скворцы и по дороге в тополе остались, ну хоть беги вообще с дома, своего голоса не слыхать, не то что телевизора или радио.
Но это Колька потом уже узнал, а пока обживались, ему до тополя дела не было, стоит и ладно. Лавочка у ворот всё равно с другой стороны. Там он крыжовника посадил два куста погуще, чтоб пацанва ссать под забор не наладилась.
В первый раз насторожился, когда верстак у забора перекосило. Простой, специально там поставил, чтоб летом всякое грязное делать, в дом не тащить. И вот крепко вкопанные в плотную землю ножки не помогли. Шурупы кинешь на доску - сами катятся. Полез смотреть и аж стукнул сердцем, испугался, как маленький, показалось - змея лежит под верстаком, из земли вынулась горбом и замерла.
Танюшка тогда совсем ещё муха была, но уже умница. Принесла книжку из библиотеки, оттуда ему и прочитала, пока Ирка, подперев щёку ладонью, на дочь умилялась. А Колька слушал, мрачнея. И перед глазами эти из земли горбы твёрдые, как железо.
- Корневая система тополя лежит в верхнем слое поч.. почвы, - звонко читала Танюшка, - и распро-... рас-простра-няется на очень большую площадь! Поэтому посадки в черте города, на узких улицах и вдоль троту-а-ров нецеле-со-о-браз-ны. Пап? А что это - нецеле-со-образны?
- Это значит, не дерево ваш тополь, а чистая шелуха. Мусор.
Танюшка кивнула, затрепетав школьными бантами на косах-баранках. И добавила, держа палец на раскрытой странице:
- Растёт быстро. Поражается грибковыми болезнями. И погибает в шестьдесят тире восемьдесят лет.
- Моя ты золотая, - умилилась Ирка, - иди к мами, иди, сниму ленты, а то разболится голова. Умничка мамина.
Колька сумрачно глянул на своих женщин - большую и маленькую. И ушёл снова к верстаку, заглянул под него, но, кроме первого горба, больше признаков корневой системы не увидел и слегка успокоился.
А ночью встал. Отлепился от жаркой Ирки, которая вздохнула, не просыпаясь, выставила круглое, гладкое, тогда ещё и красивое плечо. Вышел в апрельскую ночь в трусах и тапках, нашаривая в кармане висящего на вешалке пиджака сигареты. Большая площадь, проговорились снова те слова, которые его разбудили. Большая, балда, площадь, а ты лазил под верстаком. Что этому крокодилу зелёному твой верстак размером метр на два.
Не стал курить, чтоб сигарета не мешалась. И спать уйти никак не мог. Шаркая тапками, в темноте медленно шел вдоль забора, вплотную к холодному бетону. Нажимая подошвами, слушал свои ноги. Три раза прошёл туда и обратно. Наконец, с холодом в груди, нагнулся, щупая землю. Расковырял трещину, узнавая пальцами твердую поверхность корней. Встал и выматерился шёпотом.