Без всякого удовольствия взгромоздился на ящик, потопал, проверяя, тот, снарядный, стоял прочно и ровно. И закурил, моргая от помехи. Оказалось, ровный и толстый ствол перекрывал часть улицы, мешая смотреть. А до учебника с корнями и не думал.
Когда снова лёг, всё пытался себя успокоить, ну мало ли, в земле оно же всё живое, на том стоим, а то и жили бы в квартире, где бетонные стенки и три герани в горшках, но так мечталось, чтоб росло всё вокруг. Вот оно и растёт. Всякое. Как та крапива в углу огорода. Или вот ещё бурьян, такой, зараза, пакостный, но ничего ж, справляемся.
Но перед глазами вставал гладкий и круглый, как ракета, ствол. И Николай понимал: это не бурьян и не крапива. И вот ещё подумал, уже засыпая и вдруг снова напрочь проснувшись, как прочитала Танюшка, - восемьдесят лет? А то и шестьдесят? Когда дом купили, тополь уже большой был. И рос, выходит, ещё почти двадцать лет. Ну, допустим, ему всё же полтинник, а не шестьдесят. Но всё равно. Если с ним вдруг чего, куда же он упадёт?
Рядом тяжело дышала жена, дергала круглым плечом, блестящим от лунного света. В комнате дочки тикали на стенке часы. А сына нет, уехал учиться, не поступил и пошёл в мореходку на матроса, в общем, в его комнатке пусто. И Николай, лежит, мается, не умея прогнать из головы картинку. О корнях, которые проросли под всем его домом, тайно в земле раскинулись толстыми змеями, ждут, чтоб поднять слепые головы. И выше, где устремлён в небо толстый ствол, изъеденный плесенью возраста, вдруг от ледяного зимнего шквала - трещина, чёрная, такая, что дерево, взмахнув ветвями, валится прямо на крышу, проламывает её, выдёргивая из земли своих змей. И убивает спящих.
Картинка была такой ясной и грозной, что Николай сел, снова спуская ноги в тапки. Как спать? И куда деваться? Если вот...
- Чего елозишь? - сонно спросила жена. - Мне на работу вставать, а ты вошкаешься.
- Ира, я вот про дерево...
Он толкнул круглое плечо, дождался, когда села, зевая и забирая тонкие волосы с ушей и лба. Шёпотом, чтоб не разбудить дочку, дверей в её комнату не закрывали - слышать, если что вдруг, рассказал, как сумел. Но видно, сумел плохо. Ирка зевнула и снова легла, ворочаясь и взбивая ногами одеяло.
- У тебя вроде не о чем больше думать? Вон Генка позвонил, денег надо, документы ему там делать. Танюшке в санаторный лагерь завтра путёвку пойду выбивать. Чего тебе тот тополь, он тыщу лет простоит. Что? Да погляди завтра, ни одной ветки сухой нет. Хорошее дерево, на всей улице одно такое! По нам дорогу показывают. Это говорят, на Иванцова, где на углу тополь. Спи, Коля.
Утром, когда Ирка Танюшку в школу повела, он, конечно, проверил. Вокруг походил и даже стремянку взял, полазил над первой могучей развилкой. На работу опоздал, но, и правда, успокоился: живое дерево, без сухостоя, все ветки упругие, в молодых листьях.
Тревога ушла внутрь, а не наружу. На то и мужик, знал Николай, самому о семье и о доме печься. Ирка не дура, но женский ум совсем другой. Разве ж такую картинку увидит про крышу и корни в небо.
С тех пор и до того, как Лиля к Маринке приехала, тревога спала внутри, иногда просыпалась, тогда Николай обходил забор, проверяя, не выперло ли ещё корней, и находил, но уже как-то с раздражением, это его успокаивало. Если прут, значит, силы у дерева много. Как тот ненужный гость, который орёт и песни голосит, не выгонишь, но если только шумит, да и чёрт с ним.
***
Лиля была тонкая и такая неместная, что даже смотреть на неё неловко, уши горели у Николая. От того, что немолода, совсем же не девчонка, а таскает на плечах пацанский рюкзак и на ногах кроссовки на толстой подошве. Или вот на море соберутся, и у Лили над головой зонтик с кружевом. А в руках - книжка. Хоть бы спрятала в корзинку свою, которая у неё к зонтику прилагалась, так тащит в руке, ещё и раскроет, читает на ходу. Губами шевелит. Николая это прям взбесило поначалу. Тоже мне, краля интеллигентная, питерская. Ни рожи ни кожи, зато встанет, лицо задерёт и любуется. Тополем. Пацаны на другой стороне улицы так же встанут, рты откроют и лица делают дурацкие - перекривляют.
Когда она весь тополь обсмотрела, дня три ей понадобилось, то увидела и Николая. Он на ящике своем висел, ухмылялся, над забором посетительницу разглядывая.
- Какое дерево красивое.
У Лили было неяркое лицо и волосы распущены по плечам, такие - серые, русые, по моде, сказала Танюшка, когда в такой же выкрасилась - пепельный оттенок.
- Та что в нем красивого, - ответил Николай и еле сдержался, чтоб не подколоть словами, которые про Лилю подумал, - ни рожи ни кожи...