Ждал, вытирая руки тряпкой, и сердце стукало, подгоняя жену. Ну, давай, скажи, как умеешь, как всю жизнь орала, не стесняясь, что соседи услышат. Тогда и можно будет. Повернуться и выйти. Пусть тут - сами. Не пропадут.
- Завтра Танюшка приедет, - сказала вдруг Ирка, опуская руки и собирая одной полуоторванный карман на боку старого платья, - насчёт свадьбы. Решили все ж дома. Радость какая, Коля. Ты есть будешь? Я борща сварила. Ещё котлеты.
Назавтра вместе с Танюшкой и её Вадиком пришлось мотаться по городу, захотели в ресторане, чтоб не готовить на тридцать гостей. И хорошо, машина на ходу, а то по жаре разве смогла бы на четвертом месяце.
Лиля уехала не в сентябре. Оказалось, в сентябре ей нужно уже в Испании быть, а ещё ж всякие дела в Питере. Они и попрощаться не смогли, как-то всё суета, дела, и молодые вдруг решили, что жить будут пока в доме, а значит, срочно ремонт, старые комнаты обновить, и вообще, будет же ребёнок, а кругом валяются всякие железяки. Не успел оглянуться, как ноябрь пришел.
Лилю разок ещё увидел. По телевизору. Марина бежала по улице и орала так, что машины шарахались, вот скорее включайте, Лилька моя там выступает. Оказалось, кино какое-то премию получало, там и актёры, и вся команда, а за операторскую работу дали отдельный приз, Лиля стояла в длинном платье, с парнями, держала в руках эту штуку, тяжёлую видно, улыбалась, показывая толпе. И диктор тарахтел, вот, мол, какие наши таланты, куда ни повернись, всюду прекрасные русские лица. И наша красавица на красной дорожке...
На дорожке её тоже показали с молодым совсем пацаном, не старше Генки, ведёт, обнимая за плечи, и вдруг на камеры оглянулся и в шею поцеловал, при всех прям. Весь в костюмчике, рубашка белая крахмальная с бабочкой.
- Скажите, какая цаца, - Ирка презрительно рассматривала экран, поводя плечами и полной шеей, выставляя подбородок. Повернулась к мужу, смерив его злыми глазами.- Не прогадал, значит, повозил на море звезду-пизду. Лапами помацал за всё места.
- Ты чего грязь льёшь? - огрызнулся Коля.
Было ему совсем смутно и совершенно недоуменно. Никак не мог он поверить, что эта вот красотка в телевизоре лежала рядом, её рука на его животе поднималась от дыхания. И звала его. Уехать.
Правильно остался, подумал с мрачным облегчением, вставая и беря со стола сигареты, кто я б там, в этой хваленой Испании. Только вот зря Ирка увидела в телевизоре, теперь сожрёт совсем.
Он вышел курить на улицу, сел на лавку, запахивая на груди старую куртку. Не было никого вокруг, холодно, сыро. С тополя падали сожжённые ещё летней жарой листья. Такие жестяные, что даже мокрые гремели, спотыкаясь о ветки. Николай выбросил окурок на середину дороги, посидел ещё чуть, наблюдая, как разгорается огонёк перед тем, как совсем умереть. Встал. И пошел к тополю. Потрогал корявые шрамы на светлой коре. Там имена понаписаны были с плюсиками и другими каракулями. Некоторым порезам уже лет двадцать, ебать-колотить, подумал матерно, поражаясь тому, как ускоряется бег времени с каждым прожитым годом. Это вот Генка резал, когда ему было десять, и получил от отца подзатыльник. А это - Танькин поклонник в её пятнадцать. Тоже мог получить да убежал, паршивец. Сам Николай к стволу не притрагивался, как-то не тянуло на пацанскую ерунду с ножичками.
В темноте, поблескивающей сыростью асфальта и палой листвы, пошёл вокруг ствола, различая на светлом причинённые людьми раны и просто старые метины и морщины. Подняв голову, увидел выше лица мелко, корявенько 'Петруха + Галочка=Л'. Никак не соотнеся с отцом и матерью, подумал вдруг, а возьму и напишу 'Коля+Лилька = навсегда'. И пусть будет.
В это время ветка с тополя и упала. Огромная, сама как небольшое дерево. Свалилась, громко шелестя, стукаясь хлёстко и так же хлёстко отпуская пригибаемые в полете живые ветви. Задела его плечо и осталась лежать, растопырясь обломанными сушеными пальцами.
Николай моргнул, качнулся назад, с запозданием защищая себя от удара. Выпрямился, оглядываясь. И наклоняясь, стал ощупывать ветку, которую дерево сбросило, как что-то ненужное, будто оно зверь и линяет. Под его руками мелочь отламывалась легко, с треском. И это пугало.
Через десять минут вдруг подумал: стоит под самой кроной, как дурак, а ведь сверху может прилететь ещё одна.
Встал прямо, с ненавистью глядя на толстый ствол и устремлённые в небо ветки, крытые редкой ноябрьской листвой. Вот же гад какой, скотина зелёная. Все, что делал, сам лазил, крышу перекрывал черепицей, сам вставлял хорошие стёкла в новые рамы. Виноград развёл на беседке, и ещё Ирка люфу посадила для мочалок, болтаются сверху каждый год длинные эти огурцы, смешные. Смородины полный двор, и ремонт внутри, детскую сделали, как в журнале, Вадька оказался нормальным парнем, помогал. И теперь не спать, слушая, как потрескивает старая крона, грозя всему, всему, от чего не сумел отказаться ради Лили, хотя всерьёз был момент, когда думал: всё брошу, вот развернусь и, как та ракета, отсюда - в небо. В Испанию. Пусть то всего секунда была, но она была его секундой, в которую сам решил. Остаться. И эта куча дров, да и дрова с него плёвые, еле горят, она решила всё равно отобрать. Его жизнь.