Николай заглянул в спальню. Послушал, как знакомо и мерно дышит жена, тяжело дышит, всегда у неё, как заснёт, дыхание, будто во сне в гору лезет. Не стал окликать, и так ясно - спит себе.
Прилёг в кухне на узкую кушетку, накрытую плюшевым ковриком с тиграми. Совсем засыпая, проснулся от тянущей сердце боли, такой - нехорошо сильной. Думал встать, в холодильнике на полке там всякий валокордин с корвалолом, но представил, что свет включать, яркий, смотреть на всё вокруг, а за окном уже нет тополя, и, получается, снова нужно придумывать, о чем думать-то.
И не стал. Держа руку на сердце, закрыл глаза и, торопясь, чтоб успеть, стал думать о том, как они с Лилей по узкой извилистой дороге, под скалами море синее-синее, на обочине дрок растёт, а выше снова скалы, и над ними небо. Испанское совсем. И впереди распахивается долина, обок её рядами стоят тополя, будто уже летят вверх - ветками, листьями, прямыми и быстрыми, как ракеты, стволами. Такие - прекрасные совершенно.
***
Пень простоял всю весну и всё лето просто так, затираясь и темнея спилом верхней площадки. И осень стоял, и зиму, Ирка, проходя мимо в чёрной косынке, сперва покрывающей волосы, а после уже повязочкой под седыми прядями, отворачивалась от него.
А весной выбило из толстых боков весёлую поросль свежих веток, таких радостных и упругих, будто целая роща поселилась на старом пне и зашелестела, ловя на клейкий глянец солнечные лучи.
Вадя сделал на боку пня лесенку, и теперь в кукольной рощице целыми днями возились и орали дети, Пашка со товарищи. Играли в пиратов и разбойников. Что твои воробьи.
Елена Черкиа
Керчь, апрель 2016 г.
Конец