С кладбища экипажи разъехались в разные стороны. Каждого скорбящего доставляли до дома. Рути Нолан сошла с несколькими спутниками, которые жили поблизости от нее. Она даже не сказала «до свидания». Во время церемонии похорон она не желала разговаривать ни с Кэти, ни с детьми. Тетя Сисси и Эви пересели в карету к Кэти и детям. Карета была рассчитана на четверых, поэтому Фрэнси села на колени к Эви. Всю дорогу до дома молчали. Тетя Эви пыталась развлечь их новой историей из жизни дяди Вилли и его лошади. Но никто не улыбался, потому что никто не слушал.
Мама велела остановить экипаж возле парикмахерской за углом их дома.
– Сходи туда и забери кружку твоего отца, – велела она Фрэнси.
Фрэнси не поняла:
– Какую кружку?
– Просто попроси кружку.
Фрэнси вошла в зал. Там сидели два парикмахера, клиентов не было. У стены в ряд стояли пустые стулья для посетителей, один парикмахер сидел там. Левая лодыжка покоилась на правом колене, он играл на мандолине. Играл он «О, соле мио». Фрэнси знала эту песню. Мистер Мортон разучивал ее с ними, говорил, что она называется «Солнца свет». Другой парикмахер сидел на своем рабочем месте и смотрел на себя в длинное зеркало. Когда Фрэнси вошла, он поднялся.
– Да?
– Мне нужна кружка моего отца.
– Имя?
– Джон Нолан.
– Ах да. Очень жаль, – он вздохнул, когда снимал кружку с полки, где она стояла среди других.
На белой кружке с толстыми стенками золотыми квадратными буквами было написано «Джон Нолан». В ней лежали белый обмылок и облезлый помазок. Парикмахер вытряхнул мыло и помазок в другую кружку, побольше и без подписи. Кружку Джонни стал протирать.
Пока ждала, Фрэнси огляделась вокруг. Ей никогда не доводилось бывать в парикмахерских. Пахло мылом, чистыми полотенцами и одеколоном. Газовый подогреватель приветливо шипел. Парикмахер с мандолиной допел песню и завел сначала. Из-за тоненького треньканья мандолины слова в теплом зале парикмахерской звучали печально. Фрэнси мысленно подпевала, как научил мистер Мортон:
У каждого человека есть тайная жизнь, размышляла Фрэнси. Папа никогда не упоминал про парикмахерскую, а ведь он ходил сюда бриться три раза в неделю. Брезгливый Джонни завел себе личную кружку, подражая людям, которые находились в менее стесненных обстоятельствах. Он не хотел, чтобы его брили пеной из общей кружки. Нет, ни за что. Джонни приходил сюда три раза в неделю – если были деньги – и сидел на одном из этих стульев, и смотрелся в это зеркало, и разговаривал с парикмахером – о том, хорошо ли играет в этом сезоне бруклинская команда, или о том, победят ли, как обычно, демократы. Возможно, он пел, когда этот парикмахер играл на мандолине. Даже наверняка пел. Петь было для него такой же потребностью, как дышать. Фрэнси подумала – интересно, дожидаясь своей очереди, читал ли он «Вестник полиции», который лежал на полке?
Парикмахер вручил ей вымытую и вытертую чашку.
– Славный парень был Джонни Нолан, – сказал он. – Передай маме мои слова.
– Спасибо, – прошептала Фрэнси с искренней благодарностью. Она вышла и закрыла за собой дверь, за спиной печально тренькала мандолина.
Сев в экипаж, она протянула кружку Кэти.
– Это тебе на память об отце, – сказала мама. – Нили получит кольцо с печаткой.
Фрэнси взглянула на имя, написанное золотыми буквами, и благодарно прошептала: «Спасибо» – уже второй раз за пять минут.
Джонни прожил на белом свете тридцать четыре года. Еще неделю назад он ходил по этим улицам. А сейчас о том, что он жил на свете, напоминают только чашка, кольцо с печаткой и два неглаженых фартука. От Джонни не осталось больше ничего, потому что все, что имел, он унес с собой в могилу: единственный костюм, запонки и золотую пуговицу для воротничка.
Вернувшись домой, они обнаружили, что соседи побывали в квартире и навели порядок. Мебель в гостиной расставили по местам, опавшие цветы и листья вымели. Открыли окна, проветрили комнаты. Принесли угля и развели яркий огонь на кухне, а на стол постелили чистую белую скатерть. Сестры Тинмор принесли кекс, который сами испекли, он стоял на столе, уже порезанный на куски.
Флосси Гэддис и ее мать купили кусок вареной колбасы, разложили ломтики по двум тарелкам. В корзинке лежал свежий ржаной хлеб, стояли чашки для кофе. На плите грелся кофейник со свежезаваренным кофе, а в центр стола кто-то поставил кувшинчик с настоящими сливками. Все это соседи приготовили, пока Ноланов не было, а потом ушли, закрыли дверь и ключ положили под коврик.