Они попрощались, выйдя от Хюлера, и тепло пожали руки.
– Увидимся следующим летом! – крикнул он ей, уходя.
Фрэнси стояла и смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Следующее лето! Сейчас всего лишь сентябрь, до следующего лета столько ждать!
Фрэнси так понравилось учиться на летних курсах, что она захотела записаться в тот же колледж осенью, но понятия не имела, где взять триста с лишним долларов, чтобы заплатить за учебу. Изучив однажды утром в нью-йоркской библиотеке на Сорок второй улице проспекты учебных заведений, она нашла женский колледж, в котором жительницы Нью-Йорка могли учиться бесплатно.
Вооружившись своими справками, она пошла записываться. Ей сказали, что без диплома об окончании средней школы ее не могут зачислить. Она ответила, что на летние курсы ее же приняли! Ах, сказали ей, это совсем другое дело. Эти курсы дают только баллы. Диплом после них не полагается. Фрэнси спросила, нельзя ли ей поучиться просто так, без диплома. Нет, ответили ей. Но если она старше двадцати пяти лет, то ее зачислят вольнослушателем без права получения диплома. Фрэнси с сожалением призналась, что ей еще нет двадцати пяти лет. Есть еще один вариант, сказали ей. Можно сдать вступительные экзамены, тогда ее примут в колледж без школьного диплома.
Фрэнси согласилась и провалила все экзамены, кроме химии.
– Что ж, это мне наука, – сказала она матери. – Если бы поступить в колледж было так просто, то кто бы стал тратить время на школу. Но не переживай, мама. Теперь я знаю, что такое вступительные экзамены, наберу учебников, подготовлюсь и в следующем году сдам. Это можно сделать, и я это сделаю. Вот увидишь!
Впрочем, даже поступи она в колледж, учиться там не смогла бы: ее перевели на дневную смену. Она стала опытным специалистом, работала очень быстро, и в ней нуждались днем, когда поток сообщений был максимальным. Ей пообещали, что летом она сможет вернуться на ночную смену, если захочет. Ей в очередной раз повысили зарплату. Теперь она получала семьдесят пять долларов в неделю.
Опять приходилось коротать одинокие вечера. Фрэнси бродила золотой осенью по Бруклину и думала о Бене.
(«Если буду нужен тебе, я уж найду возможность встретиться».)
Да, он был нужен ей, но он точно не ответит, если она напишет: «Мне очень одиноко. Пожалуйста, погуляй со мной, поговори со мной». В его железном расписании жизни не значилась станция под названием «Одиночество».
Вокруг все казалось прежним, и все же чувствовались перемены. На некоторых окнах появились золотые звезды. Парни по-прежнему вечерами собирались на углу или возле кондитерской. Только теперь все чаще в их компании мелькал цвет хаки.
Они стояли в кружок, напевали. Пели «Старую хижину», «Прости, что обидел тебя» и другие песни.
Иногда парень в военной форме заводил что-нибудь военное: «Там вдали» или «Кэти».
Но, что бы они ни пели, заканчивали всегда бруклинскими народными мелодиями: «Ирландские глазки», «Позволь назвать тебя милкой» или «Оркестр играет».
Фрэнси, проходя мимо них по вечерам, удивлялась тому, что все песни звучат так печально.
Сисси ожидала рождения ребенка в ноябре. Кэти с Эви из кожи вон лезли, чтобы избежать разговоров с сестрой об этом. Они не сомневались, что младенец опять родится мертвым, и чем меньше разговоров сейчас, тем легче будет Сисси пережить это. Но Сисси отколола такой номер, что все вынуждены были заговорить о предстоящих родах. Она заявила, что будет рожать с доктором и ложится в больницу.
Ее мать и сестры были поражены. Все женщины Ромли обходились без докторов, когда рожали. Таков был обычай. Зовешь повитуху, или соседку, или мать, и все совершается втайне, при закрытых дверях, ни мужчин, ни посторонних. Рожать – женская работа. А в больницу ходят умирать, это всякий знает.
Сисси заявила, что все они отстали от времени, что повитуха – пережиток прошлого. Кроме того, гордо сообщила она, у нее вообще тут нет права голоса. Стив так решил, сказал – рожать в больнице с доктором, значит, в больнице с доктором. И обсуждать тут нечего.
Более того, Сисси выбрала доктора-еврея!
– Почему, Сисси? Почему? – спрашивали потрясенные сестры.
– Потому что евреи лучше, чем христиане, разбираются в родах.
– Я ничего не имею против евреев, но… – начала Кэти.
– Слушай! Только потому, что доктор Аронштейн и его сородичи смотрят на звезду, когда молятся, а мы на крест, ты не можешь судить, хороший он доктор или плохой.
– Но мне кажется, приятней иметь доктора одной с тобой веры в минуту, когда твой ребенок…