Столб возвышался напротив глухой кирпичной стены местной школы. Фрэнси обнаружила, что если приглядеться, то не найдешь двух одинаковых кирпичей. Было что-то успокаивающее в ровных рядах кирпичей, перемежающихся полосками белого известкового раствора. Когда на кирпичи падало солнце, они блестели. Если шел дождь, они намокали и от них исходил запах влажной глины, похожий на запах самой жизни. Зимой, когда выпадал первый недолговечный снег, который не залеживался на тротуаре, грубая поверхность кирпичей напоминала сказочное кружево.
Школьный двор граничил с двором Фрэнси, их разделял забор из железной сетки. Несколько раз Фрэнси довелось погулять во дворе (им завладел мальчик, который жил на первом этаже и, гуляя, никого не пускал во двор), но Фрэнси выходила в его отсутствие. Она смотрела на ораву детей, которые топтались в школьном дворе во время перемены. Перемена заключалась в том, что несколько сотен детей загоняли сначала в маленький, вымощенный камнем двор, а потом обратно в школу. Места для игр во дворе не хватало. Дети озлобленно кружили в тесноте, их голоса сливались в один визгливый однообразный звук, который не затихал в течение пяти минут. Потом он обрывался резко, словно острым ножом отрезали: звенел звонок на урок. Топтание превращалось в толкотню. Дети с таким же остервенением рвались в школу, с каким незадолго до этого стремились во двор. Громкий визг сменялся приглушенным воем, когда они прокладывали путь обратно.
Однажды Фрэнси гуляла у себя во дворе, когда из школы вышла девочка, одна, и с важным видом похлопала друг о друга тряпками для вытирания с доски, чтобы выбить из них мел. Фрэнси наблюдала за ней сквозь сетку ограды и думала, что это самое заманчивое занятие на свете. Мама говорила ей, что такие поручения учителя дают только своим любимцам. Фрэнси знала, что любимцами называют кошек, собак, попугайчиков. Она дала себе слово, что, когда вырастет и пойдет в школу, будет мяукать, лаять и чирикать лучше всех, станет любимицей, и тогда ей поручат выбивать мел из тряпок.
В тот день Фрэнси смотрела на девочку глазами, полными восхищения. Девочка понимала, какое впечатление производит, и устроила целый спектакль. Она похлопала тряпками по кирпичной стене, по каменной дорожке и в довершение у себя за спиной. Потом обратилась к Фрэнси:
– Хошь глянуть на их из близи?
Фрэнси робко кивнула. Девочка поднесла губку вплотную к сетке. Фрэнси просунула палец, чтобы дотронуться до разноцветного, сложенного в несколько слоев войлока, пересыпанного белой, как пудра, меловой пылью. Она уже почти коснулась этой невероятной красоты, как девочка отдернула тряпку и плюнула Фрэнси в лицо. Фрэнси крепко зажмурилась, чтобы удержать горькие слезы обиды. Девочка с любопытством смотрела, ждала, когда же польются слезы. Не дождавшись, спросила насмешливо:
– Ты че не ревешь, тупица? Хошь, плюну еще раз?
Фрэнси развернулась и пошла в подвал, сидела там в темноте долго-долго, чтобы улеглись волны накатившей обиды. Это было первое разочарование из многих, которые ей пришлось пережить, пока она не научилась владеть своими чувствами. Тряпки для стирания с доски она с тех пор невзлюбила.
Кухня служила Ноланам и кухней, и столовой, и гостиной. Стена с двумя узкими длинными окнами. Напротив в углублении печь, которую топили углем. Над печью – ниша из кирпичей кораллового цвета, покрытых белой штукатуркой. Там каменная полка и шиферный пол, на котором Фрэнси рисовала мелком. Рядом с печью – бойлер, он нагревался, когда печь топили. В холодные дни Фрэнси часто приходила на кухню, обнимала бойлер и благодарно прижималась замерзшей щекой к его серебристому теплому боку.
За бойлером была двойная раковина из мыльного камня с деревянной крышкой. Перегородку можно было вынуть, и из пары раковин получалась ванна. Не очень хорошая. Иногда, сидя в ней, Фрэнси получала удар крышкой по голове. Дно было шершавое, и после ванны кожу у Фрэнси саднило. Большие неприятности доставляли четыре крана. Фрэнси изо всех сил старалась не забывать про них, но все равно каждый раз, выпрыгивая из мыльной пены, задевала их со всего размаху. Огромный синяк на спине не проходил.
За кухней следовали две спальни, одна за другой. В них была встроена вентиляционная шахта размером с гроб. Окна маленькие и тускло-серые. Открыть их удалось бы разве что с помощью молотка и отвертки. Но и трудиться не стоило – наградой стала бы небольшая струйка холодного сырого воздуха. Сверху на вентиляционной шахте располагалось маленькое окошко под скошенным козырьком. Мутное потрескавшееся стекло закрывала железная сетка с покоробленными железными планками по бокам. Через это сооружение должны были поступать свет и воздух. Но свет не мог пробиться через толстое стекло, многолетнюю грязь и железную сетку. Боковые отверстия были забиты пылью, сажей и паутиной. Воздух в комнаты тоже не попадал, зато дождь и снег залетали нередко. В непогоду деревянное днище шахты намокало и распространяло могильный запах.