У Кэти дел было невпроворот, в ее жизни не оставалось времени для новых проблем. Когда Фрэнси в первый же день, придя из школы, сообщила, что у девочки, которая сидит рядом, по голове ползают букашки, Кэти немедленно приняла меры. Она помыла голову Фрэнси едким желтым хозяйственным мылом, с которым обычно делала уборку, причем терла кожу до красноты. Утром она смочила расческу керосином и заплела Фрэнси косы так туго, что у той проступили вены на висках. После этого велела держаться подальше от газовых горелок и отправила в школу.
От Фрэнси пахло на весь класс. Ее соседка отодвигалась от нее как можно дальше. Учительница передала через Фрэнси записку родителям, в которой запрещала смазывать ей голову керосином. Прочитав ее, Кэти заметила, что они в свободной стране, и продолжила действовать по своему разумению. Раз в неделю она мыла голову Фрэнси желтым мылом, каждый день смазывала волосы керосином.
Когда в школе разразилась эпидемия свинки, Кэти ополчилась против заболеваний, передающихся контактным путем. Она сшила два фланелевых мешочка, положила в каждый головку чеснока и повесила мешочки на шнурках детям под рубашки, так Фрэнси с Нили и ходили в школу.
От Фрэнси за версту разило керосином и чесноком. Все обходили ее стороной. Даже в переполненном школьном дворе ее всегда окружало пустое пространство. В битком набитых трамваях люди шарахались от детей Ноланов.
Но ведь метод действовал! То ли колдовская сила чеснока помогала, то ли его запах убивал микробов, то ли удавалось избежать контактов с инфицированными детьми, потому что никто к Фрэнси близко не подходил, то ли просто они с Нили от рождения обладали хорошим иммунитетом – об этом можно только гадать. Однако факт остается фактом: за все годы учебы дети у Кэти ни разу не болели. Даже обычной простудой. И вшей у них тоже никогда не водилось.
Фрэнси, конечно, сделалась изгоем, все ее дразнили из-за того, что она воняла. Но к одиночеству ей было не привыкать. Она с малых лет гуляла одна и считалась «странной». Так что не слишком страдала.
Фрэнси нравилось ходить в школу, несмотря на злобу, жестокость, оскорбления, с которым сталкивалась там. Заведенный распорядок, когда все одновременно делали одно и то же, внушал ей спокойствие. Она чувствовала себя составной частью целого, участником сообщества, которое под общим руководством движется к общей цели. Все Ноланы были индивидуалисты. Для них имело значение только то, что позволяло жить, оставаясь внутри собственного мира. Они следовали своим собственным правилам. Они не принадлежали ни к какой социальной группе. Для индивидуалиста такая независимость – идеальный образ жизни, но ребенка она порой приводит в замешательство. Поэтому в школе Фрэнси обретала какую-то надежность и почву под ногами. Пусть тамошний порядок был жесток и уродлив, но в нем присутствовали смысл и цель.
Школа не была совсем уж беспросветным кошмаром. Каждую неделю случались моменты великого счастья и продолжались целых полчаса: в класс Фрэнси приходил мистер Мортон, он учил музыке. Его назначили преподавать музыку во всех школах района. Он приходил, и начинался праздник. Во фраке, с пышным галстуком, такой энергичный, стремительный, радостный – полный жизни, – что, казалось, Бог спустился с небес. Он был добрый и весело-галантный. Он понимал и любил детей, и они обожали его. Учительницы души не чаяли в нем. В те дни, когда он приходил, в классе царила атмосфера карнавала. Учительницы наряжались в лучшие платья и становились чуточку добрее. Иногда завивали волосы и душились. Вот что мистер Мортон творил с этими женщинами.
Он врывался в класс как ураган. Дверь распахивалась, и он влетал, за спиной развевались полы фрака. Он вспрыгивал на возвышение и с улыбкой осматривал класс, радостно приговаривая: «Ну-ну!» Дети сидели перед ним и смеялись, смеялись от счастья, а учитель все улыбался и улыбался.
Он рисовал ноты на доске и приделывал к ним ножки, чтобы казалось, будто они бегут по линейкам. Круглые значки походили на Шалтая-Болтая. У диеза вдруг вырастал носик, похожий на клюв. То и дело мистер Мортон переходил на пение – естественно, как птица. Когда счастье переполняло его до краев, он, чтобы дать ему выход, выкидывал танцевальное коленце.
Мистер Мортон приучал их к хорошей музыке, исподволь и ненавязчиво. Он находил особенные слова для великой классики, давал ей простые названия: «Колыбельная», «Серенада», «Уличная песенка» или «Песенка для солнечного дня». Они выводили детскими голосами «Largo» Генделя, и для них это был просто «Гимн». Мальчики насвистывали фрагмент симфонии Дворжака «Новый мир», когда играли в «шарики». Если бы их спросили, что это, они бы ответили: «Как же, «Дорожная песня». Играя в классики, девочки напевали хор солдат из Фауста, у них он назывался «Слава героям».