– Отчего ж тогда отпускает тебя Корень? – отозвался Микула.
– А то, что смерти он ищет. А меня любит ну, почитай, как сына родного и погибели моей не желает.
– С чего это боярину смерти искать? – недоверчиво переспросил Микула. – Он же при власти, деньгах и почете, чего еще надо?
– Эх, простой ты человек, Микула, хоть и вдвое моего на свете прожил. А в княжеских покоях тебе, видно, бывать не приходилось…
– Да уж, не довелось… – слегка обиделся Микула.
– То-то и добре, что не довелось. Тяжко там вольному человеку: от богатства и роскоши завсегда смрадным духом тянет, лестью, завистью, злобой потаенной. Вкруг князя теперь много варягов и греков, не только воинов, но и купцов, и советников, каждый норовит поближе к светлейшему быть, а других отпихнуть подальше.
– Как свиньи у корыта, – заметил Микула.
– Пожалуй, почище волков будут, родного отца и брата не щадят из-за проклятого злата и власти. А теперь и из-за новой веры. А боярин Корень воин, он еще Святославу служил. Не любит он суеты придворной, да и его там не любят, до поры до времени терпят только. Кто лучше его с печенегами либо хазарами справиться может, он битву чует, как мать дитя кровное. Да только завтра может послать князь землю какую крестить, таких вот, как вы, излавливать да наказывать по всей строгости, непокорные грады и селения жечь. Знает об этом Корень, вот и ищет смерти в честном бою, в сече с ворогом, а не со своими же братьями-русами. Вино стал греческое пить в премногих количествах. И сам меня сюда отослал, пойду с вами в Нов-град, вернусь на отцовщину. У вас мужиков мало осталось, может, сгожусь по пути…
– За тобой самим глядеть надо, – буркнул Микула.
– Дело поправимое, – ответил Вьюн, – чуток отлежусь только, и буду опять как новый.
Далеко за полночь беседовали Микула с Вьюном. Потом Вьюн уснул, а Микула все лежал, обдумывая предстоящий нелегкий путь, перебирал в уме, все ли сделали, ничего не забыли. Убиенных предали огню, их прах повезут с собою в новую землю. Справили Малую Тризну, а живым пора в путь-дорогу. Коней и припасы боярские, пожалуй, надо взять, сгодятся. Корень-то, выходит, наш воевода, свойский…
Светозар застонал во сне, и Ивица метнулась к нему, поправляя повязки с наложенными травами. Отец Велимир сказал, что юноша поборет недуг, но она все равно тревожилась. После смерти Жилко и ранения Светозара отец Велимир нагружал ее работой, чтоб не затосковала, но девушка и сама не отходила от раненых.
На одном из возов, привязанный за лапу, сидел, нахохлившись, сокол Рябого. Он тоже остался один, без хозяина. Многие жены лишились мужей, дети – отцов и братьев. Тяжелы и горьки были эти дни, но надо находить силы жить дальше.
Микула глядел в небо, туда, где по бескрайнему черному полю тянулся Большой Воз, а Малый Воз ходил за ним по колу, словно привязанный к небесной коновязи.
– А зори, выходит, тоже вкруг одного места вьются, как бджолы вокруг матки, – засыпая, подумал Микула.
Глава девятая. Живой огонь
«Тяжкие грядут времена, на Русь опускается Ночь Сварога, и токмо с помощью перуновой силы волхв сможет отстоять, защитить и донести людям древние пращурские знания и святыни. Жрец-просветитель и жрец-воин должны слиться в одно, как сливаются Перун и Даждьбог в едином лике Сварога».
Лето 991
Вечерняя Заря разлила по небу густые багрянцы, лес напитался ее отражением и стал розовым.
Светозар в последний раз широким взмахом опустил топор, вогнав его в колоду, и вытер пот со лба. Сегодня мужчины не позволили себе даже обычного перерыва для дневной трапезы: старались сделать как можно больше, чтобы успеть к празднику. Еще бы, ведь завтра впервые за три лета они справят Купальские Свята, как положено. Наконец-то очаги от Священного огня будут зажжены в каждом доме, пахнущем свежим деревом и смолой, а не в тесных землянках или наскоро срубленных длинных бараках, которые теперь станут амбарами для хранения припасов, конюшнями и стойлами для скота.