Так на некоторое время Чумаков стал для Лиды учителем французского. Оказалось, дело это непростое. Знать язык самому и обучать другого было совсем разными вещами. Вячеслав то слишком увлекался изложением грамматики, то, напротив, уходил в детали различия говора, к примеру, парижанина и жителя Марселя, и вновь мало чем помогал своей прилежной ученице. Потом, махнув рукой на все педагогические методы и приемы, стал просто говорить с Лидой на французском, начиная с простейших фраз и каждый раз дополняя их новыми оборотами. «Может, грамматикой на экзаменах не блеснешь, но то, что французы тебя поймут – гарантирую!» – заявил Чумаков.
Со временем язык дополнился разговорами на другие темы, интересными для обоих. Чумаков был удивлен этим обстоятельством: ведь они люди разного возраста, каждый со своим жизненным багажом, казалось бы – ничего общего. Как мужчина и женщина они друг другу тоже «не показались», да они совершенно и не думали об этом. По обмолвкам Чумаков понял, что сердце Лиды занято высоким красавцем-сокурсником. Поэтому их беседы носили характер свободного общения, но Вячеслав Михайлович мог поклясться чем угодно, что давно не чувствовал себя внутренне так комфортно.
Их общение с Лидой, конечно, не осталось незамеченным. Понимающе лукавые улыбки вслед говорили: знаем, мол, эти занятия языком! Но перед самым отъездом Лиды – ее практика заканчивалась – романтический ореол вокруг их отношений развеялся в пух и прах, благодаря все той же хохотушке Леночке.
Как-то ковыляя на костылях из столовой, Чумаков услышал, как Леночка с глубоким возмущением рассказывала кому-то – угол коридора закрывал собеседников – что ей вчера вечером совершенно случайно удалось подслушать разговор Лиды и майора.
– Эти ненормальные действительно занимаются языком, представляешь? – громко вопрошала она подругу.
– Может, ты не так поняла? – уточнила та.
– Да что там понимать! – еще больше возмутилась Леночка. – Я своими собственными ушами слышала, как Лидка текст из газеты читала и переводила, а потом он ей слова задавал, чтоб к следующему занятию выучила. Это ж надо до такого дойти! Я думала у них, как у людей, объятья тайные, поцелуйчики, а они… – Леночка даже не могла подобрать нужных слов.
Чумаков тихо повернулся и пошел прочь, едва сдерживая рвущийся наружу смех. Только вернувшись в палату и рухнув на койку, он от души расхохотался. Сейчас он впервые увидел их отношения Леночкиными глазами и подумал, что со стороны все выглядит действительно странно и неправдоподобно. Чистая дружба между мужчиной и женщиной, может ли такое быть? Пожалуй, он сам не знал на это ответа.
Размышления прервала Леночка, которая грациозно вплыла в палату, поставила на тумбочку картонную коробочку с лекарствами и, обдав Чумакова холодным, даже слегка презрительным взглядом, молча, удалилась, покачивая бедрами. Вот тебе и женская логика! Видя в Лиде соперницу, объект мужского внимания, она подсознательно пускала в ход очарование своих форм. Но узнав об отсутствии любовного романа, теперь демонстрировала обиду, нанесенную ей как представительнице женского пола вообще. Чумакова все это позабавило, не больше. Ему только стало чуть грустно, что серьезная Лида завтра уедет и не с кем будет просто по-человечески поговорить.
Вечером они занимались в последний раз. Лида достала из сумки увесистую книгу в потертой обложке.
– Вот, Вячеслав Михайлович, чуть не забыла, вы просили что-нибудь почитать. Это «Война и мир», подойдет? Здесь все четыре тома, ленинградское издание сорок пятого года…
– Спасибо, Лида, с удовольствием перечитаю.
– Вы потом в библиотеку сдайте, я на ваше имя записала.
Чумаков взял книгу, полистал, стал зачитывать фразы на французском. Лида пыталась переводить, получалось забавно, и оба смеялись. Потом, чтобы не мешать соседу, недавно переведенному из реанимации, пошли в коридор, где был Лидин пост, и там продолжили разговор.
– Да, Лидочка, тебе бы лет эдак на сто восемьдесят назад вернуться, с французским тогда – никаких проблем! – шутил Чумаков. – Во всех высших и средних кругах общества говорили только на нем. Родной язык стал уделом черни и выражать на русском сложные абстрактные понятия, возвышенные мысли, философские суждения, считалось неприличным. Французы были учителями и богами. Не только язык, но этикет, манеры, литература, искусство, мода, кухня – все лучшее, достойное подражания, находилось в божественном Париже. Наполеон был величайшим героем, кумиром всех салонов и, естественно, всех женщин.