– Откуда информация? – удивился Чумаков.
– Мир слухами полнится, – улыбнулся Козуб.
По утомленному лицу капитана, по его чуть притухшим глазам Чумаков понял, что Козубу приходится несладко.
– Какой я теперь подполковник, хромой да латаный, – отозвался Чумаков, – я теперь отставной козы барабанщик. На пенсии один черт: майор или подполковник, разве что лишняя десятка за «звездочку». Оформят инвалидность, может, дадут «Запорожец» с ручным управлением и буду ездить на рыбалку. Вольная жизнь простого советского пенсионера, – с горечью продолжал он.
Видя «упадочное» настроение подполковника, Козуб крякнул, огляделся по сторонам и извлек из портфеля плоскую бутылку.
– Спирт медицинский для лечения, командир заставы передал, – вполголоса сказал он.
– Ну, совсем другое дело, а то все курага да дыни, – слабо улыбнулся Чумаков.
– А можно вам? – покосился на дверь Козуб.
– Мне теперь все можно, Сергеич, из пенсионеров не разжалуют.
Чумаков взял с тумбочки стакан, дотянулся до цветка и вылил остаток воды.
– Наливай! Пьешь первым по праву гостя и уговор: потом мне не «выкать». После такого крещения, что мы прошли, это не годится. И потом: я теперь лицо мирное, гражданское… согласен? Ну, давай!
– За ребят, за тех, кто не дожил, – сказал капитан и залпом выпил, не морщась. На жест Чумакова в сторону графина с водой отрицательно мотнул головой и не спеша стал жевать ломтик лимона, оставаясь таким же сосредоточенным и чуть усталым.
Чумаков взял стакан, помедлил, глядя на прозрачную жидкость.
– Правильный тост, – сказал он. – Главное, чтоб мы, живые, всегда о мертвых помнили. Светлая им память! – он выпил, поставил стакан, закусил курагой. – Знаешь, Юра, – задумчиво продолжал Чумаков, – я ведь как сюда попал, от внешнего мира отгородился. Думал: восстановлюсь, пусть тогда все разом обрушится. А на днях последние газеты перечитал… выходит, неважнецкие там дела? – кивнул за окно.
Козуб передвинул плечами.
– Ты, Михалыч, не обижайся, но я тебе даже завидую. Не пошлют в Тбилиси или Баку. О заявлении Шеварднадзе на четвертом съезде слышал?
– Это о надвигающейся диктатуре? Читал…
– Да, накануне среди депутатов было распространено письмо «пятидесяти трех», где наши силовики требовали от Горбачева применения самых жестких мер для спасения страны. Кстати, просьбу силовиков поддерживает и новый патриарх… Они настаивают на введении президентского правления и чрезвычайного положения в зонах крупных конфликтов, а это все на наши плечи. В Тбилиси пустили в ход газ и саперные лопатки, в Баку и Литве – оружие, пошли трупы…
– Да, невесело получается, – проговорил Чумаков.
– Зато при гуманитарных харчах, – горько хмыкнул капитан. И пояснил: – Сухпайки Бундесвера недавно получили для распределения, вот чем сейчас занимаемся.
Чумаков налил еще раз. Взглянул на капитана.
– А теперь выпьем прощальную. Переводят меня на днях, – ответил он на вопросительный взор Козуба, – в Подмосковье. Так что, Юра, вряд ли мы свидимся.
Они еще долго говорили, делясь наболевшим.
Через неделю, как и обещал Готовцев, Чумаков оказался в подмосковном реабилитационном центре.
Зима уже приближалась к исходу, снег часто перемежался с дождем, было сыро и зябко.
В то утро низко над землей опять нависли плотные тучи, и было непонятно: пойдет снег или дождь. Все стало серым и унылым: небо, корпуса, окружающий лес. Глядя на улицу, нельзя было определить: день сейчас или вечер.
«Снова меняется давление», – заметил Чумаков, растирая не в меру разболевшуюся ногу. Боль медленно расползалась по израненному телу, и на душе, в унисон погоде, было сумрачно. Вячеслав Михайлович вспоминал оставшихся где-то далеко капитана Козуба, Володю, командира заставы, уехавшую в неизвестном направлении медсестру Лиду. Чтобы избавиться от нахлынувшей тоски и вынужденного безделья, он большую часть времени проводил в гимнастическом зале и библиотеке.
Вот и сегодня, набрав кучу книг и журналов, он вернулся в свою комнату и теперь сидел у окна, листал страницы, и время от времени наблюдал за меняющейся погодой. На улице похолодало, поднялся колючий ветер.
Когда-то в детстве Вячеслав больше всего любил метель, мог часами бродить по сугробам, подставляя лицо секущим ударам холодных снежинок и испытывая от этого удивительное, непередаваемое чувство наслаждения. Он с нетерпением ожидал такой погоды, и лишь только начиналась метель, хватал пальто, шапку и спешил навстречу зову ветра, теряясь в непроглядной снеговой круговерти.