Чумакова взяла досада. Но сидеть, сложа руки, тоже не хотелось, и Вячеслав Михайлович продолжал попытки.
Ага, вот, кажется, повезло! Подъехали двое: он и она, номера на «Форде» владимирские, россияне.
– Здравствуйте, ребята, подкиньте до Берлина! Мой автобус ушел на север…
Он и она угрюмы, смотрят почти враждебно.
– Мы тоже на север, – отвечают коротко и уезжают прямо на Берлин.
«В лесу, что ли, ночевать, как партизану? Партизан под Берлином – звучит? Так, а где же мой «хвост», – подумал Вячеслав Михайлович. – Если меня «пасут», то должны же «они», в конце концов, проявить интерес, зачем этот «пиджак» вышел под Берлином и куда направится дальше. Может, у меня встреча с агентом или пробы вон в лесу буду брать, что они себе думают эти немецкие «топтуны»?! Саша ведь должен был доложить о моем исчезновении из автобуса. На следующей остановке встретился с экипажем «Мерса», доложил по команде, те кинулись искать, обнаружили. Так, все, по времени меня должны подобрать где-то в ближайшие минут двадцать!»
Незаметно для себя Чумаков перешел на привычный жаргон. В разведке термином «пиджак» называют сотрудника, выполняющего задание на чужой территории. А «топтунами» тех, кто наоборот, отслеживает вражескую агентуру у себя на родине.
К площадке подрулил темно-коричневый «Фольксваген-пассат» с польскими номерами. Чумаков подошел, спросил по-польски, не подвезет ли пан до Берлина.
Водитель оценивающе оглядел кандидата в пассажиры.
– А почему вас не взяли русские? – полюбопытствовал он.
«Наблюдал!» – отметил Чумаков.
– Они ехали не в ту сторону, – слукавил он, чуть отошел и отвернулся, как бы высматривая следующую машину.
За спиной послышалось тихое урчание. «Пассат» сдавал назад. Когда машина поравнялась с путником, водитель открыл дверцу.
– Прошу пана…
Чумаков не заставил просить себя дважды и резво юркнул в салон. В машине разговорились, беседуя на немецко-польско-украинском, поскольку водитель пояснил, что сам он немец, проживает в Польше, а женат на украинке, поэтому посещает по субботам украинский национальный клуб, где изучает обычаи, обряды и песни, которые ему очень нравятся. В доказательство своих слов немец-поляк запел: «Дывлюсь я на нэбо…»
Чумаков, придерживаясь той же линии открытости, рассказал, что он едет в город Аахен, где живет пожилая пани, муж которой был русским эмигрантом и имел уникальные древнеславянские тексты.
– Это было давно, еще в тридцатых-сороковых годах, и я еду посмотреть его архив. Мы с женой пишем об этом роман…
Разговор перешел на историю, религию, политику. Так незаметно въехали в Берлин.
– У нас трудно с парковкой. А вон в том, красном девятиэтажном здании, живет моя тетя. Ого, сумка у вас тяжелая, давайте помогу нести…
Они пошли к метро, вдвоем неся сумку. Немец-поляк помог разобраться в пересадках, купил Чумакову билет, попрощался и ушел.
«Будем считать, что мне опять повезло, – подумал Чумаков. И тут же ехидно «подколол» себя: – Был бы ты со своим везением сейчас в лесу под Берлином, а может и вообще на польско-немецкой границе, если бы не братья – «топтуны»…
И он стал изучать схему на стене вагона, прикидывая, где лучше выйти, чтобы попасть на железнодорожный вокзал Западного направления.
Глава восьмая. Галина Францевна
Мне нравится русский обычай называть людей по имени-отчеству, – это ведь память о родителях, жаль, что у нас так не принято. Мое имя Иоганна, по-французски Жанна, но знакомые – из славян – называют меня Галина Францевна…
Август, 1996. Аахен
Купив билет на брюссельский поезд, проходящий через Аахен, Чумаков позвонил фрау Миролюбовой. Та ответила, что встретит его на вокзале.
– Я буду в светлом плаще, на голове – соломенная шляпка, а в руках буду держать книгу стихов моего мужа «Родина-Мать».
Вячеслав в очередной раз поразился ясности речи и четкости формулировок этой глубоко пожилой женщины.
В то время ей было восемьдесят восемь лет.
Никогда, даже в самых буйных фантазиях, он не мог вообразить, что однажды вернется в эти места в качестве исследователя древнеславянской истории и что Брюссель будет интересовать его, не как резиденция стран НАТО, а как город, в котором жили русские эмигранты Изенбек и Миролюбов, причастные к тайне старинных славянских «дощечек».
– Сколько времени ехать от Аахена до Брюсселя? – уточнил он у проводника.
– Пятьдесят минут, – ответил тот.