Проведя гостя в кабинет и предложив оставить здесь вещи, фрау Миролюбова удалилась в свою комнату переодеваться.
Вячеслав Михайлович окинул взором кабинет. Большое окно с жалюзи выходило на крохотный дворик. У окна стоял обширный письменный стол, весь занятый книгами и двумя старинными печатными машинками. Справа – шкаф для одежды, старый, как и прочая мебель, слева – кровать, покрытая синим мохнатым покрывалом. Между кроватью и спинкой что-то, обитое той же тканью. На первый взгляд это «нечто» походило на спинку от дивана. «Наверное, чтобы спящему на кровати было не холодно от стены», – решил Чумаков.
Над кроватью висела картина, писанная маслом, «Пастушок в Альпах», изображавшая молоденького юношу с палкой рядом с белыми овцами. Далее – шкаф с книгами, еще один стеклянный шкаф, доверху набитый папками с надписями на французском, и огромный старый чемодан, поставленный «на попа».
Вошла уже переодетая фрау Миролюбова.
– Вятщеслафф… как ваше отчество?
– Михайлович, но можно просто по имени.
– О, нет, – возразила хозяйка, – мне нравится русский обычай называть людей по имени-отчеству, это ведь память о родителях, жаль, что у нас так не принято. Мое имя Иоганна, по-французски Жанна, но знакомые – из славян – называют меня Галина Францевна…
– Хорошо! – обрадовался Чумаков. Ему тоже не очень нравилось официальное «фрау» или «мадам», а Галина Францевна – родное, привычное и, главное, было приятно хозяйке.
– Я сейчас приготовлю на стол, – сообщила она.
– Не беспокойтесь, пожалуйста, я не голоден, – пробовал возразить Чумаков.
Но в этом доме уважение к русским обычаям распространялось не только на отчество.
– Только, простите, я совсем не умею готовить, – заизвинялась хозяйка. – Это Юра прекрасно готовил разные русские блюда: борщ, блины, котлеты, а я просто – осел на кухне! – последнюю фразу она произнесла по-русски.
Чумаков даже растерялся от столь суровой самооценки, а Галина Францевна повторила уже на немецком: «Йа, йа, эзель ауф дер кюхе…»
Открытость, радушие и вся обстановка в доме были скорее русскими, чем немецкими, и у Вячеслава отлегло от сердца: он почувствовал, что общий язык будет найден очень скоро. «Странно только, – подумал, – что Миролюбов за тридцать четыре года совместной жизни так и не научил жену русскому языку».
Пока хозяйка готовила на стол, Чумаков осматривал вторую комнату. Она была больше кабинета и обставлена такой же скромной мебелью: потертый диван-кровать, кресла, небольшой газовый камин в углу. На стене прямо напротив двери картина с молодыми женщинами, пьющими чай в саду, одна обнаженная, европейской внешности. На второй картине тоже обнаженная женщина, но уже восточного типа, сидя, делала прическу перед зеркалом, изящно подогнув ноги с браслетами на щиколотках. Смуглое крепкое тело, небольшая высокая грудь, рука с заколкой поднята к волосам. Сквозь проем в стене виднелось восточное селение с дувалами и мечетью.
Как и в кабинете, здесь тоже везде были книги и журналы на французском, английском и немецком языках.
Галина Францевна пригласила к столу, на котором, помимо прочего, стояла бутылка красного французского вина.
«Ага, значит, мой презент будет кстати!» – Чумаков принес бутылку домашнего вина и несколько баночек варенья – все лидины изделия, заготовленные летом в селе. Вслед за этим вручил хозяйке две миниатюрные деревянные шкатулки, журналы с публикациями Миролюбова и два издания «Велесовой книги» – киевское и московское. Киевское издание было лаконичным: в черной матерчатой обложке с золотым тиснением названия, без иллюстраций и фотографий (за исключением переводчика Бориса Яценко). Московское издание Александра Асова (так стал называть себя Барашков) содержало старославянские орнаменты, изображения археологических находок, восстановленный древний текст и фотографии людей, причастных к исследованиям этого памятника.
Галина Францевна взяла шкатулки.
– О, как красиво! Замечательно! Я рассмотрю это после обеда.
Поблагодарила за книги. И хотя читать их она не могла, но фотографии разглядывала с огромным интересом, узнавая давних знакомых. Перевернув очередную страницу, старая женщина вдруг оживилась, глаза блеснули, и по лицу пробежала светлая волна, как дуновение степного ветра по ковыльной степи.
– О! Изенбек…
– Вы хорошо его знали? – спросил Чумаков.
– Да, мы жили в Брюсселе на одной улице. У нас была Брюгман-авеню, пятьсот десять, а у Изенбека – пятьсот двадцать второй номер. Он часто бывал у нас, а мы с Юрой – у него.