От этих мыслей Чумакову стало неуютно, накатила острая тоска по дому, как будто он не был там целый год. Еще раз окинул взором старую площадь, залитую щедрым солнцем, людей, сидящих за столиками кафе.
«Собственно, с чего это я ударился в хандру? – одернул себя. – «Из худших выбирались передряг». Выдюжим и на этот раз!»
– Ну вот, отдохнули, – сказала, поднимаясь, Галина Францевна, – думаю, нам пора возвращаться.
Вечером, как и накануне, Чумаков занялся просмотром архива Миролюбова.
А на следующий день он уже уезжал. С утра они еще сходили в нотариальную контору, где Галина Францевна познакомила Чумакова со своим нотариусом – пожилым аккуратным немцем.
– Я хочу дать вот этому молодому человеку и его супруге разрешение на издание трудов моего мужа…
Услышав, откуда прибыл посетитель, нотариус оживился:
– О! Я помню Россию! У меня вот здесь, – он похлопал по левому бедру, – до сих пор сидит русская пуля!
Казалось, он этим даже гордился. Документы были составлены очень быстро.
Дома – прощальный обед и сбор вещей. Собрав ненужные обертки, Чумаков спросил, куда их выбросить.
– Выбросить? Что вы, это же бумага! Леса нужно беречь! – Галина Францевна аккуратно разгладила каждый листок и сложила в стопку. – Я потом сдам, и они пойдут на переработку.
Когда Чумаков укладывал сумку, раздался привычный стук, и вошла Галина Францевна. В раскрытой ладони она держала бусы из оригинальных мелких камешков и брошь в виде ящерицы, которая была выполнена так изящно, что, казалось, ее грациозная головка вот-вот шевельнется и взглянет блестящими глазками. Вторая брошь была в виде раскрывшейся розы.
– Вот, возьмите, пожалуйста, это подарок для вашей супруги. Вещи недорогие, но пусть останутся на память… Мне очень хочется, чтобы в следующий раз вы приехали вместе.
Чумаков поблагодарил, искренне тронутый заботой и гостеприимством. Перед выходом посидели «на дорожку» – еще один из неукоснительно соблюдаемых русских обычаев.
Подняв увесистую сумку с подаренными фрау Миролюбовой книгами ее мужа, спустились вниз, где их уже поджидал бежевый «Мерседес» – такси, и минут через семь вышли у вокзала.
Прощались с Галиной Францевной так, словно были знакомы не три дня, а три года. Троекратно поцеловав Чумакова и смахивая набегающую слезу, она не хотела уходить, пока не отправится поезд. Вячеслав Михайлович, стоя в тамбуре, уговаривал ее идти, не натруживать больную ногу, но она и слушать не хотела.
Мягко, почти незаметно тронулся состав, и хрупкая фигурка Галины Францевны, машущей вслед поезду под начавшим моросить мелким дождиком, стала быстро удаляться и исчезла совсем.
Чумаков сел у окна, где пейзажи «побежали» в обратном направлении. Только считанные дни тому назад он стремился, преодолевая преграды, добраться до неизвестного Аахена, переживал, волновался. И вот он уже на пути домой, и теперь другое желание полностью овладевает им: поскорее вернуться в родной город, в свою квартиру, обнять Лиду, рассказать ей все мысли, наблюдения, ощущения. То, что еще недавно было грядущим, перешло в воспоминания. Так вращается Сварожье Коло: вечно и непрерывно перетекая из одного состояния в другое. Все в этом мире связано и переплетено, едино и множественно.
Домой Чумаков приехал рано утром. Тихонько открыл дверь своим ключом, и… Лида повисла у него на шее.
– А я как предчувствовала! Только вчера от мамы приехала, кое-что приготовила, – щебетала она, мотаясь по кухне.
Вячеслав, умывшись с дороги, еще раз крепко обнял и поцеловал жену.
– Как ты тут без меня, солнышко? Я жутко соскучился! Как себя чувствуешь?
– Я тоже соскучилась, очень! – прижалась она к плечу. – А чувствую себя нормально, – Лида провела рукой по округлому животу, – все хорошо. Ты-то как съездил? Давай, ешь скорее и рассказывай, мне не терпится!