– Твое колдовство – наваждение бесовское, – наливаясь злобой, проговорил Владимир. – Так кто ж я, по-твоему, распутник или святой?
– Пример Константина Византийского, коему ты следуешь, речет, что блеск жезла власти затмевает очи людей. Потомки славят властителя, забывая, какой кровью и жертвами был устлан его путь, скольких сородичей и единоплеменников положил он недрогнувшей рукой, даже братьев единокровных. Коротка память людская, но только не божеская! А среди людей… что ж, могут сделать тебя и святым. Особенно ревнители той веры, ради которой ты кладешь насмерть целые селения…
– Выходит, по-твоему, я воплощение дьявола, как рекут мои священники? Тот, кто беду на Русь накликал? Что ж не прикончил ты меня, когда я перед тобой истуканом сидел? Хоть и стар ты, а силу твою знаю, не успела б дружина меня выручить, а? – очи князя округлились, речь перешла на свистящий шепот. – Аль за жизнь свою испугался, холоп перунов? Так тебе все одно недолго осталось…
– Ты хитер, князь, и опасность чуять можешь, будто зверь дикий, но умом ясным не больно силен, – тихо и печально ответил старик. – Многое на себя берешь. Ты только одна из теней, что делают ночь чернее. Исчезнет она – никто и не заметит. Ночь светлеет от звезд, да от Месяца ясного, а с грязью возиться – испачкаться только…
Ярость горячей волной ударила в голову Владимира. Он скрипнул зубами и схватился за червленую рукоять меча. Сорока громко, почти по-человечьи вскрикнула, захлопала крыльями и, сорвавшись с плеча Мечислава, быстро улетела в лес. Старик проводил ее взглядом, ни один мускул не дрогнул на его лице. Это отрезвило князя, да еще воспоминание о промашке со жрецом. «Негоже мне, – подумал, – из-за паршивого старикашки за меч хвататься. Молодые на то есть, а князю негоже…»
Осанка его вновь стала величественной. Заметив, как насторожились охоронцы, князь ухмыльнулся и нарочито громко сказал:
– Пошутил я, Мечислав, а ты, вишь, не испугался…
Скрип колес и шум отвлекли их внимание. Подошли отставшие от головного отряда повозки, тяжело груженные добычей. Они заняли дальний конец поляны. В одной из повозок, связанные веревками, сидели женщины, молодые, некоторые совсем девочки. Платья и рубахи на них были изорваны, обнажая ссадины и багровые рубцы от сыромятных кнутов. Один из воинов стал поить их из кувшина, больше проливая, чем попадая в иссушенные жаждой уста.
Очи князя загорелись, он вновь забыл о своем величественном положении и стал похож на кота, наметившего добычу.
– Женки и дети поганых, тех, кто креста надеть не захотел. Вот и полегли от рук дружины моей храброй, потому как они разбойники, слову княжескому не подчинились! А сих жен мы пожалели, окрестим, будут грехи за себя и мужей отмаливать… – вполголоса, будто сам себе, сказал Владимир.
Лицо старого волхва потемнело и стало походить на лики святых, изображенных на хоругвях княжеского воинства. Некогда блиставшие золотым шитьем, они закоптились и посуровели в дымных пожарищах, в которых горели дома, кумиры, а часто и сами поганые, бывшие еще недавно братьями, сестрами и соплеменниками тех, кто их нынче испепелял.
– Так речешь, старый, гибнет Русь? – спросил князь, перехватив долгий взгляд волхва. – Это дикарство гибнет, необразованность, варварство. Будет новая Русь, сильная, просвещенная. Так что конец, Мечислав, твоему Перуну. Забудут люди деревянных кумиров, а ваших имен и вовсе никто не узнает, словно и не было вас, волхвов, никогда на земле. Это не меня, а вас поглотит беспросветная ночь забвения. Так что смотри, как твоя идольская Русь кончается, как боги твои, кои защитить себя не могут, заполыхают жарким пламенем. Принесем им последнюю жертву! – князь рассмеялся короткими плевками язвительного смеха, краем глаза продолжая наблюдать за стариком, желая уловить в нем искры гнева либо ненависти.
– Идолы – не боги, – так же скорбно спокойно ответил Мечислав. – Богов убить невозможно. Вечны Хорс и Перун, Яр, Купало, Лад и Даждьбог. Много раз умирала Русь, но столько же раз возрождалась снова, потому как больше смерти самой она презирала рабство. А теперь, когда Русь огречится, когда отнимете вы у славян их гордость, славу и богов пращурских и поселите рабство в их душах, ослабнет великая Русь, раздробится в междоусобицах и не сможет устоять против полчищ врагов бесчисленных. Нападут они, как саранча, и покроют землю, и заставят славян склонить голову. И долго одно ярмо сменяться другим будет. Так предрекли боги.
Одначе из всякой грязи, из навоза, может быть прекрасный цветок взращен. И сколько бы ни умирала Русь, какой коростой ни покрывалось тело ее, все равно из семян Сварги небесной станут произрастать сыны Перуновы, внуки Даждьбожии, ибо мы дети Света. Будут жечь нас и убивать силы темные, но не будет переводу нашему племени, потому как бог наш – это Правда. Из рабства простолюдина угнетенного, из родов княжеских, боярских и царских, из недр самого воинства христианского, из епископов и монахов всегда найдутся люди с честью, чей бог – Правь истинная. И чем дале лихие ветры разметут русичей от земли своей, однако и там, в чужедальних странах, станут рождаться дети Перуновы, хоть и говорить они будут на чужих языках, и ликом на нас не будут схожи. Открыто сие мне богами, и да свершится так! И это все, что я хотел сказать тебе, княже. А теперь – прощай! Оставайся с делами рук твоих…