— Ужасно… Но и естественно.
— То есть как?
— Можно было ожидать, что он начнет мстить.
— Да разве его кто-нибудь из коллектива трогал? Просто народ вздохнул полегче, когда узналось, что хоть кто-то его не боится. Вот и все.
— Именно этого он вам и не простит.
— Скажу тебе по секрету, что я подумываю перейти в другой театр… может быть, в Театр киноактера.
— Мия, не делай этого!
— Стема, не кричи так! Ты же сама сказала, что Дим…
— Да-да, спасибо… и все-таки я тебя настоятельно прошу: не делай этого, послушайся меня. Великие актеры всегда оставались артистами театра. Не забывай, театр — это лицо мира. Я за свою жизнь не достигла, может быть, бог весть каких вершин, но кое-что все же поняла. Все мои однокурсники, которые увлеклись кинематографом, профессионально деградировали, все! Возьми хоть Гогу. Какие надежды он вселял! А чем кончилось?!
— А Дада?
— И только ли Дада? Пальцев не хватит сосчитать их. Я не говорю, что я Комиссаржевская или Сара Бернар, но даже теперь, на пенсии, театр для меня — все.
— Да, ваш уход был большой ошибкой.
— Молчи, Мия, у меня сердце разрывается… А посмотри на Дима. Он еще сегодня стучал кулаком, в том смысле, что не желает слышать слова «театр». Днем и ночью переплетает книги, а иной раз начнет листать — и задумается. Ох, как же мне его жалко! А я еще морочила ему голову этим делом…
— Ты про… здание?
— Угу.
— А что, разве его не построили?
— Откуда…
— Да, Стема, тебя, как говорится, пороть некому. И что тебе втемяшилось? Словно не актриса, а бог знает кто… И от всего этого Дим слег?
— Слег? Типун тебе на язык! Он просто отдыхает… может быть, читает. Так или иначе, опять закрылся в библиотеке… Как поживаешь вообще?
— Да как… обыкновенно. Честно говоря, у меня волосы дыбом встали, когда Грета рассказала… Как вы могли, говорит, навсегда отрешиться от театра?
— Что конкретно она сказала тебе?
— Конкретно? А ты не знаешь?
— Говори.
— Во-первых, предупредила, чтобы я звонила вам пореже… потом — чтобы старалась не затрагивать театр… Стема, ты же сама все знаешь! И Дим тоже. Теперь и поболтать не с кем, отвести душу…
— Не расстраивайся, Мия. Дим просто раздражен. И его можно понять. Мы оба как-то не в себе. Я, видишь, заклинилась на этом идиотском здании: каждое утро просыпаюсь с мыслью, что сейчас открою глаза, а оно уже стоит. Иногда мне кажется, что так и есть. То магазин вижу, то столовую. Однажды — ателье мод… Что скажешь? Это было позавчера. Дим как заорет: «Прекрати!» Пригрозил, что вызовет «скорую» психическую… Представляешь, до чего мы дошли!
— Стема, надо взять себя в руки.
— А как, Мия? Раньше я хоть что-то читала, вязала…
— А кто тебе мешает вязать?.. Кстати, у меня есть прекрасный французский роман… Мишеля Бютора, слыхала?
— Осточертело мне все, Мия… Как ты думаешь, почему в то проклятое утро я глаз не сводила с этого колышка? Да потому, что уже не знала, куда смотреть!
— Еще бы, всю жизнь в театре. Хорошо еще, что вам дали приличную пенсию. И потом…
— Что — потом?
— И потом, Стема, разве…
— Да говори, наконец!
— Успокойся, пожалуйста… Стема, директор меня еще не вызывал, но я чувствую, что и мне недолго осталось работать до пенсии.
— Он не посмеет тебя уволить! Права не имеет!
— Как тебе сказать, дорогая… просто я не сумею так долго воевать с ним, как вы…
— Мия, не смей сдаваться! Коллектив тебя поддержит, слышишь, Мия?!
— Нет, я слишком горда, чтобы бороться. Так, может… пококетничаю немного — и сдамся… Ты прости меня, конечно, но мне не хотелось бы дойти до… не сердись, Стема.
— Мия, нам не так уж плохо, и к тому же…
— Знаю, Стема, но я не хочу. Я пришла к совершенно определенному выводу: артист должен умереть на сцене. Даже когда он уже ни на что не годен, все равно — из театра ни ногой… пусть идет вахтером, уборщицей… Скажешь, я не права?
— Молчи, Мия…
— Знаешь, что я сделаю, если он меня вызовет?
— Попросишь оставить тебя в театре?
— Что значит — попросишь? Просить бесполезно. Нет, я заговорю его раньше, чем он успеет сказать слово, прикинусь дурочкой, осыплю его комплиментами, а когда он размякнет — козырь на стол! А если и тогда откажет — пойду в совпроф. Пусть меня переведут в контролерши — этого довольно!
— Мия, сердце мое, но стыд!
— Ах, как бы я хотела, чтобы и директор так считал, иначе он не согласится! А вот если он будет думать, что это для меня унижение, что он веревки из меня вьет, — тогда я победила!.. А что касается стыда, то послушай меня, Стема, внимательно. Скажи, разве не стыдно держать контролеров, гардеробщиков, директоров, администраторов и прочих, которым просто плевать на искусство, которые просто отбывают в театре время, как в обыкновенной конторе, хозяйничают, как в хлеву, хлопают дверями, как в бане, и пьют за кулисами, как в пивнушке? Это стыдно. А вот если я, довольно известная в свое время артистка, должна буду подтирать полы за какой-нибудь, скажем, сопливой девчонкой, только что пришедшей в театр, — а ведь и мы с тобой были такими же! — если мне придется одевать или гримировать ее, носить за ней реквизит, — это, моя дорогая, не стыдно. Это почетно… Я не слишком тебя задерживаю?