Это продолжалось еще два дня и одну ночь. Сорокъ часовъ, которые отсчитывали минуту за минутой. Два дня и одну ночь прислушивались съ высохшимъ отъ жара ртомъ. Въ послѣдній вечеръ нельзя было удержать Вьеблэ: онъ ушелъ съ четырьмя гранатами въ сумкѣ, и черезъ часъ мы услыхали четыре взрыва, одинъ за другимъ, затѣмъ жалобные крики на опушкѣ лѣса.
Когда онъ вернулся, прибылъ подпрапорщикъ Бертье, за нимъ должна была придти смѣна.
Мы уже одѣвали сумки на спину, готовясь уходить.
— Ахъ, какъ я радъ, — сказалъ онъ намъ… — Видите, не надо было отчаиваться. Теперь кончено.
— Мы еще не ушли, — затрясся Фуйяръ.
— Ужъ дѣйствительно не повезло бы намъ, если бы взрывъ произошелъ теперь, — основательно замѣтилъ Лемуанъ.
Равномѣрный стукъ доходилъ до насъ, успокоительно на насъ дѣйствуя. Но теперь мы выжидали не стука заступа, а появленія смѣны. Глухой шумъ донесся до насъ.
— Смѣна… Войдите въ гротъ, освободите имъ мѣсто. Приказанія я самъ имъ передамъ, — сказалъ намъ Бертье.
Мы смотрѣли, какъ проходятъ солдаты неизвѣстнаго намъ полка. Ихъ было только десять и четыре пулеметчика. Послѣдній остановился, различивъ насъ въ темнотѣ галлереи.
— Такъ они подводятъ мину подъ насъ?.. Несомнѣнно, мы взлетимъ на воздухъ. Еще бы, четыре дня…
Мы всѣ старались его успокоить.
— Мало вѣроятія… Смотри, вотъ мы пробыли здѣсь и уцѣлѣли… Эти шутки долго длятся… Не стоитъ волноваться.
Но поверхъ его сумки мы, съ дрожью въ ногахъ, слѣдили за появленіемъ подпрапорщика, такъ торопились мы уйти. Фуйяръ невѣдомо какимъ образомъ уже исчезъ. Наконецъ, вернулся Бертье.
— Впередъ!.. Желаю вамъ удачи, ребята.
И, повернувшись въ Демаши, онъ тихо прибавилъ:
— Бѣдняги, я боюсь за нихъ…
Не будь подпрапорщика, который шелъ передъ нами регулярнымъ шагомъ, мы, можетъ быть, побѣжали бы. Мы боялись этой тусклой Горы Смерти, которую по временамъ всю озаряли вспышки ракетъ. Мы боялись опасности, которую мы чувствовали за собой еще совсѣмъ близко.
Мы спустились по мѣловой дорогѣ, быстро миновали мостикъ надъ ручьемъ, и только тамъ рѣшились оглянуться. Во мракѣ ночи вырисовывалась Гора Смерти, страшная со своими обрубками деревьевъ…
Наскоро поѣли мы при выходѣ изъ окоповъ. Кашевары приготовили подливку, и мы ѣли жадно, не чувствуя уже въ желудкѣ судорогъ отъ голода. Пили вино полными кружками, такъ какъ надо было до ухода опорожнить ведра. Сюльфаръ, похваляясь, разсказывалъ ротѣ исторія о нашемъ пребываніи на Горѣ Смерти, и каждый изъ отдѣленія собиралъ вокругъ себя группу и разглагольствовалъ.
Рота длинной безпорядочной лентой шла вдоль канала. Изъ землянокъ артиллеристовъ, вырытыхъ на берегу, поднимался дымъ, и мы позавидовали ихъ сырымъ ямамъ: — „Везетъ имъ, пробыть всю войну въ такихъ землянкахъ“… Темная вода отражала ночь и тихо плескалась. Перешли рѣку по качающемуся мосту изъ барокъ и бочекъ. Пройдя каналъ, мы вошли въ лѣсъ, и свѣжесть, какъ влажное покрывало, опустилась на наши плечи. Пахло весенней влагой. Гдѣ-то пѣла птичка, не вѣдая, что теперь война.
За нами виднѣлась безконечная линія окоповъ. Вскорѣ она скрылась за деревьями, и высокій лѣсъ заглушилъ надрывный вой пушекъ. Мы удалялись отъ смерти.
Когда мы вошли въ первую деревню, головное отдѣленіе начало потихоньку напѣвать; и машинально мы замаршировали.
Въ эту минуту, внезапно, ночь сотряслась отъ глухого шума, донесшагося издалека — то былъ грохочущій гулъ катастрофы, который подхватило и долго повторяло эхо. Мина взорвалась.
Колонна остановилась, какъ по командѣ. Ни звука… Мы слушали, какъ будто съ этого берега можно было услышать крики; сердца наши сжались. Орудія тоже пріумолкли, прислушиваясь.
Но нѣтъ, ничего не слышно больше, кончено…
— Сколько ихъ было? — спросилъ кто-то изъ рядовъ сдавленнымъ голосомъ.
— Десять… — отвѣтилъ чей-то голосъ. — И четыре пулеметчика.
IX
„УМЕРЕТЬ ЗА ОТЕЧЕСТВО“
Нѣтъ, это ужасно, музыка не должна была играть этого…
Человѣкъ, привязанный къ столбу за кисти рукъ, грузно повалился. Платокъ, которымъ повязаны его глаза, образуетъ какъ бы вѣнокъ вокругъ его головы.
Мертвенно-блѣдный священникъ произноситъ молитву, закрывъ глаза, чтобы не видѣть больше.
Никогда, даже въ худшіе часы, мы не ощущали смерть такъ ярко, какъ сегодня. Ее угадываешь, ее чуешь, подобно собакѣ, готовой завыть. Этотъ голубой комокъ — это солдатъ? Онъ, должно быть, еще теплый.
О! Быть вынужденнымъ видѣть это, и навсегда сохранитъ въ памяти его животный крикъ, этотъ ужасный крикъ, въ которомъ чувствовался страхъ, ужасъ, мольба, все, что можетъ слышаться въ воплѣ человѣка, который внезапно видитъ смерть передъ собой. Смерть: небольшой деревянный столбъ и восемь человѣкъ, блѣдныхъ, съ ружьями къ ногѣ.