– Поджигайте!
Денис чиркнул спичку о коробок, кем-то сунутые ему в ладонь, и бросил в облитую спиртом кучу. Пламя мгновенно взвилось вверх, затрещали сухие листья, согнулся тощий силуэт деревянного человечка. Огонь объял трухлявое дерево с такой скоростью, что во все стороны полетели искры, с шипеньем и черным дымом. Раздался хлопок, марионетка дернулась, будто пытаясь выпрыгнуть из костра, и развалилась на части. Только один уголек выкатился к начищенной туфле Дениса Владимировича.
– Господи, помилуй. – Произнес набожный Степаныч и пнул головню обратно в костер.
– А где Егор? – Денис Владимирович, наконец, посчитал возможным обратиться с вопросом к Татьяне Михайловне. – Сбежал?
Но та смотрела на него туманным непонимающим взглядом.
– Постойте. – Дениса осенило. – Где его мать? Она же здесь живет? Вы говорили, она под домашним арестом…
– Верхняя улица, первый дом, последний подъезд. Квартира… на втором этаже справа…
Едва дослушав, Денис бросился бегом, еще с трудом представляя, в правильном ли направлении. Но масштабы населенного пункта не располагали к долгим блужданиям, поэтому уже скоро запыхавшийся психотерапевт поднимался по узкой бетонной лестнице в приземистой панельке на краю города. Отдышался возле двери с круглой дырой, оставшейся на месте выбитого замка, и нажал на кнопку звонка.
– Заходите. Открыто. – Изнутри послышался женский голос.
– Здравствуйте. – Денис вошел в темную прихожую, где его никто не встретил. Только в лицо ему пахнул тяжелый застоявшийся дух валерьянки и еще каких-то лекарств.
– Проходите. Я здесь. – Голос был как будто молодым, но в нем чувствовался странный надлом, будто сначала он звучал сильно и глубоко, но потом осекался и затихал.
Денис после некоторых раздумий, следует ли ему разуться, прошел в обуви и сразу пожалел об этом. Его теперь уже порядочно грязные туфли ступили на большой ковер с теплым восточным узором, а комната, из которой доносился голос, вопреки ожиданиям оказалась чистой и уютной. Повсюду сплошь знакомые образы типового советского довольства: мебельная стенка с сервизом за стеклянными дверцами, белые тюлевые занавески на широком окне, пузатый телевизор под салфеткой с ручной вышивкой. На диване, укрытая пледом, лежала женщина с загипсованной ногой.
– Ко мне приходят из социальной службы, а вставать мне тяжело, поэтому дверь открыта… – Начала она вдруг оправдываться, с тревогой заглядывая Денису в глаза. – А вы…
– Я психолог. – Денис виновато развел руками и огляделся. Со стены на него смотрела большая фотография пухлого смеющегося мальчишки, в котором при желании можно было узнать Егора. – Я разговаривал с вашим сыном…
– Где? Когда? – Женщина резко подскочила с дивана. Ее белые сухие губы треснули и закровоточили сразу в нескольких местах, но в глазах горела такая надежда, что Денису стало не по себе.
– Вчера в детском доме…
– Нет! – Женщина вытянула обе руки с дрожащими ладонями, словно пытаясь укрыться от ранящих ее слов. – Это не он! Не мой сын! Это подменыш! Подменыш! – Лицо ее исказилось в гримасе невыносимой боли. – Уходите! Уходите! Пожалуйста, уходите!
В полном недоумении Денис покинул душную квартиру и вышел на свежий воздух. Перед ним приветливо шелестел цветастыми кронами осенний лес.
– Слово-то какое… Подменыш…
– Что ты сказал, сынок? – На лавочке возле подъезда сидела одинокая старушка.
– Да это я так. – Денис был уже сыт по горло общением с местными жителями.
– Подменыш-то? – Со слухом у словоохотливой бабки оказался полный порядок. – Это лесовичкин выродок. Лесовичка как ощенится, так человеческого ребятенка в лес тащит, а вместо него свово уродца-то и подбрасывает. Ну, тот сначала как живой, а потом сохнет по-маненьку. А ребятеночка-то уж не сыскать.
– Дурдом какой-то. – Денис сунул кулаки в карманы пальто и зашагал в сторону гостиницы. Больше в этом убогом невежественном городке ему было делать нечего.
Конец