— Полегче чего спроси, — посоветовал ему меч. — Их величество сначала делает, потом рубит, а потом только думает. Так что ты не их спрашивай, ты меня спрашивай.
— О достославный говорящий девайс, за каким ифритом вас сюда занесло? — изысканно осведомился шейх, приняв всерьез вечные хохмочки моего боевого соратника.
— Э! — дипломатично прервала я Саляма и, сделав пальцы буквой «V», показала на свои глаза. — Сюда говоры, а?
— А че он… — начал было шейх, но я его перебила:
— Шютка. Эта хрень постоянно шутит, когда не спит. Слушай, Салямка, у тебя колдун ученый в царстве имеется?
— У меня джинн ученый имеется, — недовольно буркнул Салям, недовольный, видимо, моим королевским амикошонством. Ниче, пусть привыкает. — А чего тебе хочется, о цветок моей печени?
— В будущее вернуться, о дуб моего мозга!
— Зачем тебе туда? — масляно улыбнулся всеми глазами и усами шейх. — Будущее полно скверны. Приличной девушке там не место.
— Тебя забыла спросить! — огрызнулась я. — Это тут я приличная девушка. А там я королева. И в родном королевстве мне таких, как ты, восемь штук на завтрак надо, чтоб согреться!
Салям-Алейкум-Кебаб от подобной откровенности инда взопрел. Обвел глазами мою свиту, мысленно пересчитал и сочувственно покачал головой:
— Понимаю, о нежный лотос разврата. У нас тоже ночи холодные. Только крепким кофе и спасаемся.
Кофе! Я хищно облизнулась.
— Хочешь кофе? — обрадовался шейх. — Эспрессо, настоящий майлд, арабика, с перчиком? Щас велю подать.
— Вели! — сдалась я. — Кофейку выпью — и домой.
Салям кивнул мужику у дверей и гостеприимно осклабился.
— Не нравится мне его улыбочка, — пробурчал Лассаль. — Улыбается-то он улыбается, а сколько зубов у него…
— Цыц, фамильяр! — отмахнулась я. — У меня еще с того пива изжога.
Кофе был отличный. Только какой-то не очень бодрящий. Даже наоборот: не успела я выпить чашечку, как в голове у меня запели все соловьи Персии, сколько их есть. И я решила немножечко поспать, прямо тут, не отходя от столика. Буквально минуточку… Тем более, что все мои спутники уже давно спали в разнообразных и не совсем естественных позах. Мягкие восточные подушки окружили меня со всех сторон, будто волны шелковой реки — и вот я уже куда-то уплываю, мягко покачиваясь…
Потуга семнадцатая
Ну все, поняла я. Опоили. Как есть опоили. Слабеющими руками я подтянула поближе Дерьмовый меч и Навигатора (случись чего, даст копытом в лоб покусившемуся на мое величество, это он может и в бессознательном состоянии) — и только я приготовилась сладко захрапеть в пол глаза, как дверь растворилась и на пороге нарисовался этот… как его… Салям-Алейкум. В прозрачном пеньюаре с усами. Но хорош, подлец, в этом ему не откажешь.
Широкими шагами он пересек комнату и наклонился надо мной.
— Вах, какой персик, прямо анчоус моего сердца! — прошептал он, протянул ко мне руки и обнял ими меня всю. Бронелифчик со звоном расстегнулся и упал Саляму на ногу. А тот даже не поморщился, такая неземная страсть пылала в его маслянистых фиолетовых глазах.
Он поднял меня на руки и понес на балкон.
— Звезда моя, — шептал он, щекоча своими усами мою лебединую шею, — хочешь, я подарю тебе белого как снег верблюда? Только скажи одно слово — и все сокровища Сезама станут твоими, я осыплю тебя рубинами, диамантами, яхонтами, бирюзой, сурьмой и кораллами.
Лунная ночь над оазисом была такая красивая, стояла тишина, изредка прерываемая звоном звезд, которые с тихим шуршанием падали с неба. Салям-Алейкум горел от любви, а я, обессиленная напитком, могла только хлопать глазами на вид с балкона, под которым раскинулся шумный восточный базар, поразивший меня своими благовониями и благолепиями. Черкинзон и рядом не валялся.
Салям-Алейкум сбросил тюрбан со своего мужественного торса и стал целовать мои руки и ноги, не пропуская ни одного сантиметра моей божественно-гладкой кожи. Он так хотел, чтобы в его сильных руках я почувствовала себя слабой и нежной, чтобы я растаяла как мороженое и доверилась ему полностью. Мое сердце задрожало и забилось, ухая о грудную клетку и отдавая толчками в печень. На груди Саляма-Алейкума бугрились мышцы, треглавые и пятиглавые, они налезали друг на друга, перекатываясь под кожей и периодически встречаясь с моими встрепанными сосками. Я вся задрожала и покрылась капельками медоносной росы.
— О, моя прекрасная Гюльчатай, чья дивная красота повергает вселенную в глубочайшую скорбь от собственного несовершенства, глубину твоих глаз не измерить логарифмами и ярдами, губы твои как сладкий персик в садах шейха Совхоза, волосы твои подобны струям песка, стан твой подобен виноградной лозе, груди твои как вымя лучшей из верблюдиц, о, украшение моего стада, я сделаю тебя любимой женой, семисотой, юбилейной…