Слово ударило по Алексею раньше, чем он успел спрятать лицо. В глазах его вспыхнуло узнавание, а следом вошло нечто куда страшнее. Понимание. Густое, ледяное, мгновенное. Гера увидела это сразу. Профессор тоже.
Он повернул к нему голову чуть медленнее, чем требовалось, и улыбка стала почти ласковой.
— Ах вот как. Значит, ты всё-таки слышал это имя. Как трогательно. Я уже начал опасаться, что всё хорошее образование в этой стране пошло прахом.
Алексей рванулся бы вперёд, если бы верёвка не держала руки за спиной так туго. В лице его уже не осталось ничего, кроме бешенства и той редкой, страшной растерянности, которая приходит, когда человек внезапно понимает: всё, что он считал далёкими слухами, стоит перед ним живьём.
— Это ты, — выдохнул он. — Чёрт...
Профессор чуть склонил голову, принимая это почти как комплимент.
— Да. Полагаю, в некоторых кругах моё имя всё ещё вызывает полезные ассоциации. Видишь ли, Лёша, я всегда любил работать не с теми, кто уже знает слишком много, а с теми, кто только начинает догадываться. Это куда увлекательнее.
Он перевёл взгляд обратно на всех сразу, точно любуясь тем, как его слова ложатся на каждого по-своему. На Николая над телом отца. На Марию с пистолетом у виска. На Берга, в котором злость уже почти скрипела, как сдерживаемое железо. На Илью, не сводившего глаз с Марии. На Геру, которая стояла прямо и чувствовала, как верёвка на руках понемногу сдаётся под тонкой работой её силы.
— Раз уж сегодня я в таком хорошем настроении, — сказал Профессор почти весело, — расскажу вам одну интересную сказку. Знаю, знаю. На моём месте я бы тоже не поверил ни единому слову. Поэтому, пожалуй, лучше я вам её покажу.
Он поднялся легко, будто спешки в мире не существовало вовсе, сделал несколько шагов к середине зала, остановился и медленно сложил пальцы в странный знак. Движение было точным, отработанным, почти изящным. На первый взгляд в нём не было ничего страшного. Только через мгновение воздух в зале вздрогнул.
Свет под стеклянным сводом изменился первым. Он не погас и не вспыхнул ярче. Просто стал другим, как бывает перед грозой, когда мир ещё держится в прежней форме, а что-то уже проходит сквозь него изнутри. Потом по полу побежали тонкие линии. Сначала одна, потом другая, затем сразу десятки. Они зажглись под плитами, вдоль стыков, по краям мраморных узоров, поползли к колоннам, стенам, дверям, вспыхнули под телом царя, под ногами советников, под туфлями слуг и под каблуками людей в дальней части прохода. За несколько ударов сердца весь зал оказался затянут светящейся сетью, похожей на огромный рисунок из живых узлов, вплетённых друг в друга с безжалостной точностью.
Гера почувствовала это раньше всех. Сила ударила в неё снизу не как разлом и не как случайный всплеск, а как уже собранный контур, который только и ждал, чтобы кто-то дал ему имя и форму. Сетка не лежала на полу. Она поднималась выше, захватывала пространство, проходила по воздуху невидимыми нитями и смыкалась вокруг каждого, кто оказался внутри. На одно страшное мгновение зал стал похож на внутренность огромного механизма, где люди были всего лишь точками, в которые вот-вот пойдёт ток.
Мария вскрикнула. Илья дёрнулся к ней, забыв про ствол у её виска, и тут же согнулся от резкой боли, когда одна из световых нитей прошла через грудь, не раня плоть, но ударяя глубже, в саму внутреннюю ткань силы. Берг выругался хрипло и рванулся, однако сеть уже замкнулась и на нём. Николай резко выпрямился над телом отца, и свет на миг высветил его лицо так жёстко, будто всё человеческое из него разом убрали, оставив только волю. Аркадий не произнёс ни слова. Он стоял, чувствуя, как схема стягивает зал, и взгляд его был прикован не к Профессору, а к Гере.
Алексей побледнел.
— Нет, — сказал он глухо, и в этом коротком слове было больше ужаса, чем в любом крике. — Нет, ты не можешь...
Профессор повернул к нему голову с довольством учителя, наконец дождавшегося от ученика правильного ответа.
— Могу, мой дорогой. Добро пожаловать в мой родной мир.
Он развёл руки чуть шире, словно представлял собственное полотно.
Глава 34
Город за панорамным стеклом жил в той холодной, выверенной красоте, которую люди научились строить только тогда, когда окончательно перестали замечать собственную усталость. Над тёмными уровнями магистралей шли световые поезда, беззвучно рассекая воздух между башнями. На нижних ярусах медленно текли потоки машин, оставляя за собой ровные полосы белого и янтарного света, а выше, почти на уровне облаков, висели платформы с садами, террасами и служебными площадками, похожие на отдельные острова, вырванные из земли и подвешенные над городом по чьей-то упрямой воле. Дальние корпуса научного сектора уходили в дымчатую синеву, терялись в вечерней мгле и снова проступали, когда по их фасадам пробегала живая сетка навигационных огней. Всё здесь дышало будущим, которое обещали как победу, а на деле оказалось бесконечной гонкой за следующей технологией, следующим прорывом, следующим чудом, без которого вчерашний гений уже считался бесполезным.