Профессор Кротов стоял у окна и смотрел на этот город так, будто тот был не домом, а молчаливым обвинением. Свет приборных панелей ложился на его лицо неровными полосами, высвечивая заострившиеся скулы, усталые глаза, резкую складку у рта. Когда-то в нём видели блестящего учёного, одного из тех редких людей, что умеют не просто повторять уже известное, а вытягивать из невозможного первые, упрямые формы будущего. Теперь о нём чаще говорили осторожнее. Слишком одержим. Слишком долго работает в одном направлении. Слишком много ресурсов уходит на область, результат которой нельзя продать, предъявить, превратить в оружие или транспорт в обозримые сроки. Он знал эти слова наизусть. Слышал их и в коридорах, и на закрытых комиссиях, и в тех длинных, вязких беседах, где тебе улыбаются до тех пор, пока не кладут на стол документ с холодной, окончательной формулировкой.
Дверь лабораторного кабинета открылась без стука. Кротов не обернулся сразу. Он и так знал, кто вошёл. Тяжёлый, вымеренный шаг военного человека, привыкшего считать чужое время не менее служебным ресурсом, чем топливо или боеприпасы, невозможно было спутать ни с кем. В отражении стекла он увидел полковника Орлова раньше, чем тот заговорил. Высокий, сухой, в форме без единой лишней складки, с планшетом в руке и тем выражением лица, которое хуже любого крика именно потому, что не содержит ни одной лишней эмоции.
— Профессор, — сказал Орлов, остановившись в нескольких шагах. — У нас с вами осталось очень мало пространства для красивых формулировок.
Кротов медленно повернулся. Он уже знал, что услышит, и всё же в груди что-то неприятно сжалось, будто тело до сих пор надеялось, что на этот раз разговор пройдёт иначе.
— Слушаю вас, полковник.
Орлов подошёл к столу, положил планшет на край и сцепил руки за спиной. На экране мягко горели строки отчёта, графики, расходы, сроки, прогнозы. Чужие цифры всегда выглядели безупречно. В них никогда не было дрожащих рук, бессонных ночей и того безумного напряжения, с которым люди пытаются нащупать трещину в устройстве реальности.
— Ваш сектор работает уже двенадцать лет, — сказал Орлов. — За это время вы получили объём финансирования, которого хватило бы на три полноценных оборонных комплекса, два транспортных узла и переоснащение восточной линии. Результаты, при всём уважении к вашему имени, до сих пор не предъявлены в форме, которая устроит Совет.
Кротов ничего не ответил сразу. Он только перевёл взгляд на экран, где одна за другой всплывали сухие строки. Сроки. Расходы. Переносы. Риски. Оценки. Он слишком хорошо знал этот язык. Язык людей, которые начинают считать тебя не провидцем, а дырой в бюджете.
— Мы на пороге, — сказал он наконец. — Я уже говорил это на прошлой комиссии. Мы нашли устойчивую модель отклика. Осталось...
Орлов поднял руку, останавливая его мягко, почти вежливо.
— Профессор, я слышу слово "осталось" от вас шестой год подряд. Совет больше не готов кормить его деньгами.
В кабинете было тепло, но Кротов вдруг почувствовал холод. Не снаружи. Изнутри. Тот самый, который приходит, когда тебя начинают медленно отрывать от единственного дела, ради которого ты вообще просыпался по утрам.
— Вы не понимаете, о чём говорите, — произнёс он тише. — Мы не строим новый двигатель и не дорабатываем линии связи. Мы работаем с самой тканью перехода. Здесь нельзя требовать результата по квартальному графику.
Орлов посмотрел на него внимательно. В этом взгляде не было ни насмешки, ни раздражения. Только усталость человека, который уже много раз участвовал в подобных разговорах и всякий раз оставался на стороне тех, кто должен вовремя остановить чужую одержимость.
— Я понимаю ровно одно. Через две недели проект будет либо закрыт, либо переведён в военное распоряжение под внешнее управление. И если к этому сроку вы не покажете устойчивый результат, лаборатория перестанет быть вашей.
Эти слова не прозвучали громко. От этого они только сильнее ударили. Кротов на секунду закрыл глаза, заставляя себя не сорваться. За стеклом всё так же текли огни. Башни стояли спокойно. Будущее города не дрожало из-за его личной катастрофы.
— Вы уничтожите всё, что мы собрали, — сказал он.