— Нет, — ответил Орлов. — Я сохраню всё, что ещё можно использовать без вашей романтической веры в чудо.
Когда дверь за ним закрылась, кабинет стал вдруг невыносимо тихим. Кротов долго стоял, не двигаясь, потом резко провёл ладонью по лицу и сел за стол. На панели мигали расчёты. В воздухе висели голографические модели кольцевой установки, уровни стабилизации поля, отклонения, которые ещё вчера казались допустимыми, а сегодня уже выглядели как приговор. Он уставился в них так, словно мог выжечь глазами ту крошечную ошибку, тот один неверный шаг, из-за которого всё уже столько лет не доходило до полноценного перехода.
На краю стола, между стопкой распечаток и старым металлическим кубом памяти, лежала фотография. Обычная, бумажная, уже чуть потёртая по краям, совершенно неуместная в этом стерильном кабинете будущего. Кротов сам не замечал, как всё чаще тянулся к ней взглядом в те дни, когда расчёты начинали расползаться под руками. На фотографии они были впятером. Молодые. Усталые. Счастливые той редкой, ослепительной счастливостью людей, которые ещё верят, что их открытие изменит мир и при этом никого не сломает. Сам Кротов стоял в центре, взлохмаченный, с нелепой кружкой в руке. Справа улыбалась Вера, первая теоретик группы, всегда с прищуром, будто уже видела в формулах то, до чего остальные дойдут только через неделю. Слева стоял Савин, самый молчаливый из них, инженер, способный собрать стабильный контур буквально из обломков. За спинами у них смеялись Линде и Томин, тогда ещё совсем юные, упрямые, живые. Они стояли в старой лаборатории, тесной, шумной, ещё без этих стеклянных стен и военного надзора, и за их спинами виднелась первая версия портальной рамы — угловатая, грубая, смешная в своей ещё детской амбиции. Тогда они были счастливы. Не от успеха даже. От самой дерзости замысла.
Кротов взял фотографию в руку и на короткий миг зажмурился. Почти все, кто стоял на этом снимке рядом с ним, уже ушли. Кто-то перевёлся, не выдержав бесконечной гонки без видимого результата. Кто-то погиб, когда первая нестабильная модель сорвала контур и выжгла половину зала. Кто-то просто устал верить в него так долго. И только он сам остался внутри этой идеи до конца, с той упрямой одержимостью, которая уже плохо отличалась от безумия.
Дверь в основной отсек лаборатории распахнулась так резко, что он вскинул голову. На пороге стояла Елена. Его помощница. Моложе его почти на двадцать лет, с резкими красивыми чертами, тёмными волосами, убранными наспех, и глазами, в которых сейчас горело то самое безумное, живое возбуждение, ради которого люди и продолжают заниматься наукой даже тогда, когда всё вокруг убеждает их бросить это к чёрту.
— Профессор, — выдохнула она. — Получилось.
Кротов медленно поднялся.
— Что именно?
— Мы стабилизировали поле на третьем кольце. Отклик не рушится. Рама держит уровень. Идёмте.
Он уже шёл за ней через центральный отсек, когда слова наконец начали догонять смысл. Получилось. Не вежливое приближение. Не компромиссный шаг. Не случайная вспышка. Стабилизация. Его сердце ударило так резко, что ему пришлось почти силой заставить себя не сорваться на бег. В главной лаборатории свет был приглушён. Огромный зал уходил вверх, к перекрещённым балкам и подвесным платформам. По кругу стояли консоли. На верхних ярусах горели шкалы. В центре возвышалась установка — кольцевая рама, оплетённая кабелями, проводниками и системой полевых стабилизаторов. Металл её казался почти чёрным в этом свете, а между кольцами уже шло мерцание. Не хаотическое. Ровное. Глубокое. Похожее на поверхность воды, в которой вместо отражения угадывалась другая, чужая глубина.
Вокруг рамки двигались люди. Техники проверяли сектора, голографические шкалы вспыхивали зелёным, на центральной панели бежали обновлённые графики. У самого основания стояла группа операторов, и даже они, привыкшие к сбоям, перегревам и сорванным контурам, сейчас смотрели на поле почти благоговейно.
Елена подошла к главной консоли и одним движением вывела перед Кротовым трёхмерную карту стабилизации. Линии держались. Уровни отклика больше не рвались на привычных участках. Переходное поле дышало, но не ломалось.
— Мы нашли ошибку в расчётах вторичной синхронизации, — сказала она быстро, задыхаясь не от усталости, а от счастья. — Она сидела не в самой геометрии перехода, а в обратной фазе возвратного отклика. Мы считали её допустимой, потому что потери были в пределах нормы, а на деле именно они рвали контур в момент глубинного разворота. Я пересчитала блок на старой модели Савина и...