Кто-то кричал его имя.
Кажется, Елена.
Потом один из верхних стабилизаторов сорвался с крепления. Металл рухнул вниз, ударился о край рамы, и установка разлетелась ослепительным дождём искр. Взрыв швырнул людей к стенам. Сирены выли уже не переставая. По залу метались разряды. Воздух рвался от жары, света и той неведомой силы, которая больше не помещалась в человеческих пределах.
Кротов попытался сделать шаг назад, но его уже тянуло вперёд.
Сначала за одежду. Потом глубже. Как будто воронка нашла не тело, а что-то внутри него, что оказалось для неё важнее плоти. Он вцепился в край консоли, пальцы сорвались, кожу обожгло, и в следующую секунду поток света и тьмы пронзил его насквозь. Не ударил. Прошёл через него, как сквозь открытую дверь. Он почувствовал, как тело выгибается, как рвётся крик, как все мышцы разом перестают ему принадлежать. Электрические дуги и что-то куда страшнее электричества пошли по нему от груди к шее, к позвоночнику, к рукам, и каждая клетка вспыхнула собственной болью.
Он увидел Елену ещё раз. Она бежала к нему, несмотря на крики за спиной, несмотря на сирены, несмотря на всё.
— Профессор!
Он хотел крикнуть ей, чтобы она остановилась. Хотел приказать бежать. Хотел хотя бы поднять руку.
Не смог.
Воронка дёрнула сильнее.
Пол, свет, лица, лаборатория, стеклянные стены, город за окном, фотография на столе, Орлов, все годы работы, все ошибки, все надежды — всё рвануло в одну точку и начало ломаться, терять форму, ускользать. Последним, что он почувствовал, был не страх.
А яростное, невозможное понимание, что они всё-таки нащупали дверь.
А потом его сорвало из мира, который он столько лет пытался пробить.
Когда профессор Кротов пришёл в себя, мир вокруг уже не подчинялся ни одной из тех формул, которыми он жил столько лет. Он лежал на холодной мостовой, задыхаясь от пыли и резкого, почти металлического воздуха, и первое время вообще не мог понять, открыт ли у него взгляд или всё ещё продолжается тот ослепительный провал, в который его втянула лаборатория. Над ним вращалось небо. Не буквально — именно вращалось, уходя вверх гигантской воронкой, где тьма, серый свет и рваные разряды свивались в один чудовищный смерч. Он спускался прямо к городу, словно кто-то опустил с небес живую, голодную рану. Вокруг метались люди в странной одежде, слишком далёкой от его времени и всё же пугающе реальной. Женщины в длинных юбках и пальто, мужчины в мундирах, в жилетах, в высоких сапогах, в картузах и фуражках, люди с узлами, дети, старики — все они бежали по улице в одну сторону, сталкивались, падали, кричали, хватали друг друга за руки, и в их движении не было уже ни порядка, ни мысли, только голый, животный ужас. Кротов медленно поднял руки к лицу и уставился на них так, будто видел впервые. Пальцы дрожали так сильно, что он не сразу смог ими пошевелить. Кожа была цела, но под ней ещё ходил слабый, жгучий свет, точно остатки того разряда всё ещё искали выход. В этот миг мимо него с грохотом пронёсся конный отряд. Лошади были покрыты пеной, всадники что-то кричали, указывая людям в боковые улицы, и от вида этих животных, настоящих, тяжёлых, пахнущих потом и страхом, Кротова пробрал новый, холодный ужас. Ничего из этого не могло быть в его мире. Ничего.
Один из всадников резко осадил коня, спрыгнул на мостовую и побежал к нему. Совсем молодой. Слишком молодой для лица, на котором уже так ясно лежали долг и чужая беда. Щёки обветрены, ворот шинели расстёгнут, на виске пыль, в глазах живая тревога. Он опустился рядом на одно колено и схватил Кротова за плечо крепко, по-настоящему, не как человека, который сомневается в том, что трогает.
— Вы сильно ранены? Идти можете? Скорее, тут небеса разверзлись, надо уходить.
Кротов смотрел на него, как на невозможность, вырвавшуюся прямо из дурного сна. Молодое лицо, тяжёлое дыхание, запах коня и дыма, незнакомый акцент, странный, старый крой мундира — всё это было настоящим. Он перевёл взгляд дальше, за плечо солдата, и только теперь увидел город целиком. Улица тянулась вперёд между каменными домами, фасады которых были красивы той старой, человеческой красотой, какую больше не строили в его времени. Только эта красота уже умирала. Один из домов у перекрёстка дрогнул, точно его коснулась невидимая рука, и верхний этаж начал рассыпаться прямо в воздухе. Не рушиться, не гореть, а превращаться в пепельные, светящиеся частицы, которые тут же втягивались в серую воронку. Люди под ним закричали и бросились в стороны. Лошадь в упряжке взвилась на дыбы. Женщина в чёрном платке, упав на колени, тянула к кому-то руки, а рядом уже лежало тело, прижатое осколком камня. Дальше по улице клубился дым, кто-то звал мать, кто-то молился, кто-то просто кричал так, что у Кротова сжалось всё внутри. Он схватил солдата за рукав, потом за руку, так резко, что тот невольно дёрнулся.