— Это всё из-за меня? — голос у него сорвался сразу. — Это всё... из-за меня.
Он сам услышал, как жалко и страшно прозвучали эти слова, и от этого отчаяние только сильнее вцепилось в грудь. Солдат ничего не понял. В его лице мелькнуло только недоумение, быстро уступившее место прежней спешке. Он потянул Кротова вверх, пытаясь поставить его на ноги, но профессор уже почти не держал себя. Слёзы выступили сами, горячие, постыдные, и он действительно зарыдал — не красиво, не сдержанно, а так, как рыдают люди, в один миг осознавшие, что вынесли на свет не открытие, а катастрофу. Улица умирала у него на глазах. Небо разрывалось. Дома исчезали. Люди гибли. И всё это могло начаться именно в ту секунду, когда он позволил себе поверить, что человечество готово открыть эту дверь.
Солдат тащил его за собой, повторяя что-то быстрым, настойчивым голосом, однако Кротов почти не слышал слов. Боль, вина и ужас слились в нём в один тугой, ослепительный ком, и в каком-то чудовищном пределе этого чувства, в самом дне отчаяния, когда он закричал уже не столько ртом, сколько всем телом, от него вдруг пошла волна света. Она вырвалась без усилия, без формулы, без команды, как если бы всё, что прошло через него в лаборатории, только этого и ждало. Свет ударил в мостовую, прокатился по улице широким кольцом и пошёл дальше, захватывая камень, стены, дым, крики, людей, сам воздух. Не огонь. Не взрыв. Что-то иное, чистое и нестерпимо мощное, отзывающееся на саму ткань мира. Кротов увидел, как воронка над городом дрогнула. Разряды в её глубине сорвались с прежнего ритма. Серая, рвущая всё сила на миг будто захлебнулась этим откликом. Стихия не исчезла сразу, но её ярость сломалась. Рёв в небе стал ниже, дома перестали сыпаться так быстро, а светящиеся частицы, ещё секунду назад втягивавшиеся вверх, начали оседать обратно, как пепел после пожара.
Солдата отбросило от него, будто этой волной ударило и по нему. Он рухнул на мостовую, прокатился по камню плечом и отполз назад, не сводя с Кротова глаз. В этих глазах уже не было только человеческой тревоги. Там появился настоящий страх. Живой, древний, инстинктивный страх перед тем, чего не должно существовать. Он тяжело дышал, пытаясь подняться, но всё равно отодвигался дальше, не решаясь приблизиться снова. А Кротов стоял посреди улицы, сам не понимая, что сделал, чувствуя, как свет ещё дрожит под кожей, как мир вокруг всё ещё стонет от разрыва, и как вместе с этим в нём поднимается первое, страшное знание. Он не просто выжил. Он принёс сюда нечто, чего никто из них не сможет забыть.
Световая сеть дрожала по всему залу, медленно затухая. Где-то за стеклом оранжереи вспыхнули отражённые блики, и листья в саду дрогнули, будто сама ночь отозвалась на этот жест.
Гера сжала зубы. Теперь она знала, кто виноват в смерти ее родителей, сломанных жизней, и силу, которая пробудилась в них. Слезы катились по ее щекам. Она опустила голову, не в силах сдерживать все эмоции, что на нее нахлынули.
Профессор посмотрел прямо на неё.
— Вот и сказка, сударыня. Начало у неё, как видите, вышло вполне нарядным. А продолжение... — он улыбнулся мягче, почти нежнее, и от этой нежности кровь у неё стыла ещё сильнее, — продолжение зависит теперь в основном от вас.
Глава 35
Гера медленно подняла лицо. Слёзы ещё стояли в глазах, но голос прозвучал ровно, почти пугающе спокойно.
— Ария была права. Все беды начались из за Держателей. Из за того, что в мир вошло чужое и пустило в нас корни. Только в самом центре стоишь ты. Не разлом. Не сила. Не мы. Ты. Ты притянул сюда чужой мир. Ты и есть чужой элемент.
Профессор выслушал её почти с удовольствием и слегка склонил голову, словно дождался именно тех слов, которые давно хотел услышать.
— Какая точная формулировка. Жестокая, но точная. Жизнь этой страны однажды повернула в другую сторону. Да, с этого всё и началось. Или, если вам так больше нравится, с этого началась настоящая история. Всё остальное было только долгим предисловием.
Алексей дёрнулся всем телом. Аркадий не сводил с Профессора глаз, и в этой неподвижности уже не осталось ничего мягкого. Николай медленно выпрямился над телом отца. Ладони его были в крови, и эта кровь делала его только страшнее. Мария стояла с побелевшим лицом, тяжело дыша, Илья весь вытянулся в одну напряжённую линию, Берг смотрел так, будто уже давно перестал видеть в Профессоре человека. Один лишь сам Профессор сохранял прежнее спокойствие.