Она резко села в постели. Сердце билось чаще, чем должно было, по спине медленно выступал холодный пот. Сон больше не возвращался — это она знала точно. После такого тело не верит в покой, как бы ни уговаривал себя разум. Она огляделась. Комната была знакомой до каждой детали и при этом чужой. Высокий потолок с лепниной, тяжёлые шторы, за которыми только начинал заниматься рассвет, тёплый ковёр под ногами. Всё здесь принадлежало дому Кришинских — старому, устойчивому, пережившему не одно поколение.
Но не ей. С четырнадцати лет этот дом стал местом возвращений, а не жизни. Тогда, в первый раз, когда за ней закрылись двери Академии Держателей, что-то сместилось. Она это чувствовала не сразу, не резко, а медленно, почти незаметно. Комнаты перестали быть её, коридоры — привычными. Даже запахи, когда-то родные, начали ощущаться как напоминание о чём-то утраченном. Дом остался, но будто отступил, позволив ей быть здесь только гостьей.
Гера подошла к окну. Сад внизу был аккуратен и спокоен: липы стояли ровными рядами, дорожки были вычищены, влажный после ночи гравий поблёскивал в утреннем свете. Здесь ничего не кричало, не рвалось, не требовало удержания. Здесь всё было так, как должно быть. Она закрыла глаза. Связь молчала.
— Значит, правда, — тихо сказала она самой себе.
Быстро умывшись прохладной водой, Гера поймала своё отражение в зеркале. Её ещё молодое лицо осунулось, под глазами легли тени, которые уже ничем не скрывались. На мгновение она задержала взгляд, затем отвернулась. Смотреть дольше не имело смысла — тело говорило яснее любых мыслей. В свои тридцать два она выглядела старше. Сила Держателей не давалась без цены. Она забирала все до капли. Еще лет десять и ей можно было подавать заявление на заслуженный отдых, уступая место молодым.
В доме уже слышались шаги. Просыпались слуги, где-то в глубине тихо звякнул фарфор, и этот звук неожиданно показался слишком громким. Когда Гера вышла в прихожую, её заметили сразу.
— Господи ты боже мой… — протянул знакомый голос. — Да как же так-то.
Фёдор стоял у вешалок, словно караулил её появление. Коренастый, с густыми седыми усами и вечным выражением заботливого недовольства, он смотрел на неё так, будто лично отвечал за её состояние.
— Опять не спали, барышня, — сказал он, качая головой. — По глазам же видно. Совсем себя не бережёте.
— Фёдор, — предупредила Гера, устало.
— А я что? Я ничего, — тут же всплеснул он руками. — Я ж из заботы. Раньше-то как было? Встанешь — румянец, взгляд живой. А теперь…
Из столовой раздался спокойный голос отца:
— Всё, Фёдор, хватит причитать. Иди лучше сапоги начисть. Польза будет больше.
— Вот всегда так, — пробурчал Фёдор, но уголки его губ всё равно дрогнули. — Заботься, переживай, а потом — сапоги.
Он посмотрел на Геру ещё раз, уже мягче.
— Поешьте хоть, — сказал он почти шёпотом. — Служба службой, а вы у отца одна.
Гера кивнула и прошла дальше.
Платон Кришинский ждал её за столом. Он сидел прямо, без показной важности, но с тем достоинством, которое не нужно было подчёркивать. Аккуратная борода с серебром, спокойные руки, внимательный взгляд — человек старого дворянского уклада, привыкший держать порядок не криком, а присутствием.
— Доброе утро, дочь моя, — сказал он.
— Доброе, отец.
Он молча налил ей чаю, подвинул тарелку. Самовар пыхтел горячем паром. Чай оказался крепким, но Гера этого не заметила.
— Фёдор уже успел выразить своё негодование? — спросил он.
— В полном объёме, — ответила Гера, разворачивая салфетку.
Платон усмехнулся, но тут же посмотрел на неё внимательнее.
— Ты выглядишь уставшей.
— Это пройдёт.
— Не всегда, — спокойно сказал он. — В другое время ты бы сейчас спорила со мной о приёмах и визитах к Трубиным, а не о том, выдержит ли город ещё одну ночь.
Гера замерла, чувствуя, как внутри отзывается та самая ночная боль.
— Ты жалеешь, что я стала Держателем? — спросила она.
Он ответил не сразу.
— Я жалею, что миру понадобились такие, как ты, — сказал он наконец. — В другое время ты бы уже была замужем. Хорошая партия. Благородный муж. Надёжный дом.
— Я бы окончательно заскучала, — тихо сказала Гера.
— Возможно, — кивнул Платон. — Зато ты бы не сидела передо мной с синяками под глазами и болью, которую не хочешь называть.
Он посмотрел на неё прямо.