— Сегодня без того и другого, — ответила Гера.
Он посмотрел на неё внимательнее. Теперь уже без злости, с холодной оценкой. И чем дольше смотрел, тем меньше в этой женщине находил привычного для Держателей высокомерия или равнодушия.
— И всё же, — сказал он медленно, — не понимаю, зачем я вам.
Если вы Держатели, то я для вас — мусор. Ошибка. То, что проще стереть, чем вытаскивать.
Гера чуть склонила голову.
— Я не знаю, кто вы, — сказала она честно. — И именно поэтому вы сейчас здесь, а не там.
Он нахмурился.
— Вы даже не знаете моего имени?
— Нет, — ответила она. — И пока не спрашивала.
Это его задело сильнее, чем он ожидал.
— Тогда что вам нужно? — резко спросил он. — Почему я был в тюрьме? Почему меня не передали вам, если я так важен?
Гера на секунду задумалась. Он не просто подбирала слова, скорее взвешивала, насколько стоит открываться этому человеку.
— Вас там спрятали, — сказала она. — Не как преступника, в как неудобную переменную. мы пытаемся выяснить всю правду.
Аркадий рассмеялся тихо.
— Значит, всё-таки ломка, — сказал он. — Только длинная.
— Нет, — ответила Гера. — Это попытка понять, кто и зачем режет связи так, будто они ткань. И почему после этого умирают Держатели.
Он резко поднял на неё взгляд.
— Что ты сказала?
Она встретила его взгляд прямо.
— Я сказала, что вы оказались слишком близко к тому, что не должно было всплыть. И вместо разговора вас убрали. Аккуратно. В тюрьму. И если вас сразу не убили, значит вы ценный.
Аркадий долго молчал. Внутри всё ещё жила злость и недоверие. Память о людях, которых он не смог защитить. Но сквозь это пробивалось другое — понимание, что, если бы она лгала, ему не дали бы сделать и шага за ворота.
— Аркадий, — сказал он наконец. — Меня зовут Аркадий Тихонов.
Гера кивнула, принимая имя спокойно.
— Тогда пойдём, Аркадий, — сказала она. — У нас мало времени, и слишком много вопросов.
Он посмотрел на неё ещё раз. И впервые за долгое время принял, что, возможно, его действительно не собираются ломать. По крайней мере — не сегодня.
Дом Платона Кришинского всегда встречал одинаково. Сдержанной роскошью, строгими порядками и тишиной, в которой чувствовалось: здесь привыкли думать, а не суетиться. Каменный фасад смотрел на улицу спокойно. Но стоило экипажу остановиться у ворот, как эта кажущаяся равнодушность исчезала. В этом доме все всё знали и видели.
Створки распахнулись почти сразу.
Фонари на подъездной дорожке горели мягким тёплом. Свет не резал глаза, а наоборот обволакивал. Гера вышла первой. За ней — Яша, всё ещё оглядывающийся по привычке, и Аркадий, который замер на пороге, будто не до конца верил, что это место — часть плана.
Он ожидал охраны, проверок, приказов. Вместо этого — спокойствие.
Вестибюль встретил запахом дерева и старых книг. Полы были натёрты до мягкого блеска, но без показной ухоженности. Здесь не старались впечатлить — здесь жили по-настоящему.
— Проходите, — сказала Гера негромко. — Вы в безопасности. Пока.
Слуга принял плащ, не задавая вопросов. Ни одного взгляда дольше положенного. Ни тени удивления, хотя он прекрасно видел: гости пришли не по протоколу и не по времени.
Аркадий отметил это сразу.
«Значит, так здесь устроено», — подумал он. —«Ничему не удивляться. И всё помнить».
Они прошли в гостиную. Окна выходили в сад, тёмный и глубокий, словно ещё один дом за домом. Камин не горел, но в комнате было тепло. Самовар уже ждал на столе — их прибытие было не неожиданностью, а вопросом времени.
— Он знает, — тихо сказал Аркадий, глядя на сервиз. — Ваш отец.
Гера не стала отрицать.
— Он всегда знает больше, чем говорит, — ответила она. — Но не больше, чем нужно.
Словно подтверждая её слова, дверь в дальнем конце комнаты открылась.
Платон Кришинский вошёл без спешки. Высокий, с военной выправкой, которая не уходит с возрастом. В нём не было резкости — скорее уверенность человека, привыкшего принимать решения, последствия которых растягиваются на годы.
Он посмотрел сначала на Геру. Потом — на Аркадия. И кивнул.
— Значит, всё-таки ты, — сказал он спокойно. — И всё-таки так.
Гера шагнула вперёд.
— Отец…
Он поднял руку, останавливая её.
— Не нужно, — сказал он. — Я не буду спрашивать, кого ты привела и почему. Если ты здесь — значит, иначе было нельзя.
Аркадий почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он ожидал допроса. Вместо этого — молчаливое согласие.
— Вы останетесь здесь, — продолжил Платон, обращаясь уже к нему. — Дом большой. Людей много. И никто не задаёт лишних вопросов.
— А если спросят? — всё-таки сказал Аркадий.