— Снова не по форме волосы убраны, — сказала Гера, нахмурившись.
Он неловко потянулся к голове, пытаясь пригладить выбившиеся вихры, только усугубив беспорядок. Гера задержала взгляд на этом жалком старании и, едва заметно выдохнув, смягчилась. Яша попал к ней на службу по распределению сразу после академии. Выдающихся способностей за ним не числилось. Ни редкого чутья, ни особой устойчивости. Зато был лёгкий характер, живой ум и та редкая выносливость, которая не бросается в глаза, пока не становится решающей. Держателем ему, скорее всего, не стать.
Но как секретарь и помощник он служил безупречно — терпеливо, точно и всегда рядом, когда это было нужно.
Они свернули на широкий проспект. По брусчатке глухо катились экипажи, перемежаясь с редкими моторными повозками нового образца. Машины ещё не вытеснили лошадей, но уже приучили город к другому звуку — ровному, настойчивому, без живого дыхания. Люди ехали мимо, не глядя по сторонам. Кто-то — с пустым, усталым лицом. Кто-то — слишком сосредоточенный, будто боялся потерять мысль. Женщина прижала к себе ребёнка, когда экипаж резко качнуло. Мужчина в форменном пальто сделал вид, что не заметил. Город держался. И делал вид, что не знает на чём.
— Второй квартал перекрыли? — спросила Гера.
— Формально — да. Фактически… — Яша пожал плечами. — Люди всё равно пытаются проехать. Говорят, у них там работа. Дом. Жизнь.
— Как будто в других местах её нет, — сказала Гера.
Она остановилась на мгновение, пропуская колонну военных грузовиков. Тяжёлые, грязные, с закрытыми бортами. Солдаты сидели внутри молча. Никто не улыбался.
— Это уже на границу, — тихо сказал Яша.
— Знаю.
— Говорят, соседнее государство запросило переговоры.
Гера усмехнулась краем губ.
— Когда говорят «переговоры», имеют в виду ультиматум.
Они пошли дальше. Ниже по улице начинались жилые кварталы. Здесь запахи были гуще: угольный дым, горячий хлеб, влажное бельё. Магазины ещё работали, вывески висели ровно, но люди двигались быстрее, чем обычно. Слишком собранно.
— Они чувствуют, — сказал Яша, будто прочитав её мысли.
— Не чувствуют, — ответила Гера. — Привыкают. Это хуже всего.
Управление Держателей размещалось в старом административном здании, ещё дореформенном. Облупившаяся штукатурка держалась на стенах упрямо, словно по привычке. Узкие высокие окна пропускали скупой свет, а белые колонны выстраивались рядами, создавая ощущение порядка там, где его давно приходилось поддерживать силой. Когда-то здесь разбирали земельные споры и подписывали мирные соглашения.
Теперь решали, сколько узлов способен выдержать человек.
Яша открыл перед ней дверь.
— Вам не нравится это место? — сказал он.
— Мне не нравится, когда меня используют, — ответила Гера. — А место тут ни при чём.
Он помолчал, потом всё же спросил:
— Вы думаете, они знали, что тот Держатель не выдержит?
Гера не ответила сразу. Поднялась по ступеням, положила руку на холодные перила.
— Я думаю, — сказала она наконец, — что они знали, кто на что способен.
Яша кивнул спокойно, без тени удивления. Случайностям он не доверял уже давно, слишком часто видел, как за ними прячется чья-то воля. Внутри было тихо. Не просто беззвучно, а настороженно — так бывает в местах, где решения принимают шёпотом, а последствия расходятся волнами по всему городу. Гера пошла вперёд, не замедляя шага, будто тишина не имела над ней власти. Начальство ждало. И разговор, судя по всему, будет коротким.
Глава 3
Кабинет начальника Управления Держателей был больше, чем требовалось одному человеку. Высокий потолок давил тишиной, окна выходили во внутренний двор, где почти не задерживался свет. На стенах ещё угадывались следы прежней роскоши — потускневшая лепнина, тёмные прямоугольники там, где когда-то висели портреты. Мебель была старая, добротная, из тёмного дерева. Широкий стол с потёртыми краями был завален папками. Ни фотографий, ни личных мелочей — только механические часы, отмеряющие время глухо и упрямо.
Начальник не поднялся, когда Гера вошла.
— Кришинская, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Проходите.
Митрий Славинский выглядел старше своих лет. Не из-за седины — её почти не было, — а из-за того, как он держался. Плечи чуть опущены, будто привыкли к весу, который не видно со стороны. Лицо сухое, вытянутое, с резкими скулами и усталым ртом человека, давно отвыкшего от лишних слов. Кожа светлая, местами словно истончённая, как у тех, кто слишком долго находился рядом с узлами. Он носил аккуратно подстриженные тёмные волосы, зачесанные назад, без попытки скрыть редеющую линию у висков. Очки в тонкой металлической оправе он снимал редко — не столько из-за зрения, сколько по привычке держать между собой и миром хоть какую-то дистанцию. Когда Славинский смотрел прямо, в его взгляде не было ни жёсткости, ни угрозы — только внимательность человека, который слишком хорошо знает, чем заканчиваются ошибки.