Алексей раздвинул ей ноги и засунул пальцы. Она чуть вскрикнула от неожиданности. Влага обволокла его. Что-то внутри него щелкнуло, он больше не мог сдерживаться. Он вошел в нее резко, уже зная, что ее тело его примет. Она открывалась ему в такт, как жарко было у нее внутри. Он ощущал её всем телом, каждым жестом, каждым сдвигом веса, и в какой-то момент перестал различать, где заканчивается она и начинается он. В этом было что-то опасное, неправильное, но именно это и не давало остановиться.
Она шептала его имя — сначала неуверенно, потом почти отчаянно. В этих звуках было больше чувства, чем она собиралась показать. Алексей закрыл глаза. Алкоголь, злость, напряжение последних дней сплелись в одно, и он позволил этому унести себя, не пытаясь удержать контроль. Комната словно сжалась. Пространства между ними не осталось, воздух стал густым и тёплым. Алексей прижал ладонь к нее горлу. Он чуть сжал его, прикасаясь большим пальцем ее губ.
— Скажи это, — потребовал Алексей, — Скажи, кто сильнее теперь? Скажи, ты до сих пор так думаешь?
— Гера… — вырвалось у него глухо, почти неслышно, на выдохе.
Лидия замерла на долю секунды. Он почувствовал это сразу. Почувствовал — и не стал исправляться. Не стал возвращаться. Слово уже повисло между ними, тяжёлое, как правда, которую нельзя было ни забрать, ни объяснить.
Она не оттолкнула его. Просто закрыла глаза. Ночь сомкнулась вокруг них, плотная и тёплая, скрывая всё, что не стоило видеть при свете. А за окном город жил дальше, не зная, что ещё одна линия уже пересечена.
Глава 13
Управление встретило Геру привычным лицом. Те же коридоры, те же высокие окна, тот же запах камня, бумаги и старого дерева. Только теперь всё это выглядело как декорация, которую кто-то забыл вовремя снять. Гера прошла мимо канцелярии, мимо постового, мимо стола дежурного, и поймала себя на том, что слушает не голоса, а паузы между ними. Они были слишком ровными. Слишком спокойными для дня, когда кто-то резал узлы так, будто это нитки на рукаве.
Она держала шаг быстрым, почти деловым. Этот темп спасал. В нём не оставалось места для того, что лезло изнутри. Витрина, разлетевшаяся на осколки. Тележка, распавшаяся на ровные пласты. Запах озона, который цеплялся за горло, как чужая рука. И тёмный силуэт, исчезающий за углом. Всё это могло бы выглядеть как обычная погоня, если бы не одна деталь. Он не бежал от них в панике. Он уходил так, словно заранее знал маршрут.
В кабинете было прохладно. Дверь закрылась за спиной, и тишина стала плотнее, чем в коридоре. Гера не села сразу. Сняла перчатки, положила их на край стола, будто аккуратно откладывала часть себя, которую нельзя показывать лишний раз. Руки чуть дрожали. Не от усталости, а от удержания хотя бы видимой реальности. Кто-то изнутри играет с ними. От этой мысли опора внутри неё стала уходить.
На столе лежали бумаги, которые ждали её подписи. Сводка по секторам. Отметки по осмотру. Несколько кратких записок от подразделений. Всё выглядело правильно. Гера посмотрела на строки и вдруг поняла, что не верит им так же, как не верила ровному докладу Милонского. Слова можно выровнять. Бумагу можно оформить. А вот ощущение натяжения под рёбрами не подделаешь.
Она подошла к окну и остановилась. Внизу люди спешили по своим делам, экипажи двигались по привычным линиям, вода в канале блестела под холодным светом. Петербург жил, будто ничего не произошло. И в этом было что-то особенно жестокое. Гера знала, как легко у города отнять это спокойствие. Она держала его каждый день, своими руками, своей связью. А сегодня кто-то показал, что может вмешаться в ту же структуру и сделать это играючи.
Гера медленно выдохнула и прислушалась. Не к шуму улицы. К шагам в коридоре. К тому, как открываются двери. Она пыталась поймать чужое присутствие так же, как Яша поймал его у узла. Внутри всё было натянуто, собранно, готово к удару. И в этой готовности было страшное: она больше не знала, откуда придёт следующий.
Она повернулась от окна и посмотрела на дверь. Просто мозг требовал вернуть контроль. Раньше у неё был порядок. Протокол. Схема. Теперь вместо схемы оставалось чувство, что кто-то ходит рядом, тихо, уверенно, и проверяет, когда она ошибётся.
Гера подошла к столу, взяла первый лист, но подпись не поставила. Перо застыло над бумагой. Она вдруг ясно увидела, что подпись — это не чернила. Это согласие с тем, что написано. А она уже не была уверена, что имеет право соглашаться.
Перо легло обратно на стол. Гера выпрямилась. В груди всё ещё держалось то самое натяжение, как перед разрывом каната. И она понимала одно: если сегодня она сделает вид, что это обычный день, завтра может не быть ни Управления, ни города, ни людей, которые думают, что их жизнь не касается того, что происходит в тени.